Неточные совпадения
А еще ниже, за Камой, степи раскинулись, народ там
другой: хоть русский, но не таков, как в Верховье.
В лесистом Верховом Заволжье деревни малые, зато частые, одна от
другой на версту, на две. Земля холодна, неродима, своего хлеба мужику разве до Масленой хватит, и то в урожайный год! Как ни бейся на надельной полосе, сколько страды над ней ни принимай, круглый год трудовым хлебом себя не прокормишь. Такова сторона!
Другой на месте заволжанина давно бы с голода помер, но он не лежебок, человек досужий.
Не побрел заволжский мужик на заработки в чужу-дальнюю сторону, как сосед его вязниковец, что с пуговками, с тесемочками и
другим товаром кустарного промысла шагает на край света семье хлеб добывать.
Не побрел заволжанин по белу свету плотничать, как
другой сосед его галка [Крестьяне Галицкого и
других уездов Костромской губернии.
Ложки, плошки, чашки, блюда заволжанин точит да красит; гребни, донца, веретена и
другой щепной товар работа́ет, ведра, ушаты, кадки, лопаты, коро́бья, весла, лейки, ковши — все, что из лесу можно добыть, рук его не минует.
И смолу с дегтем сидит, а заплатив попенные, рубит лес в казенных дачах и сгоняет по Волге до Астрахани бревна, брусья, шесты, дрючки, слеги и всякий
другой лесной товар.
Накупят того,
другого у соседей, да и плавят весной в Понизовье.
Один из самых крупных тысячников жил за Волгой в деревне Осиповке. Звали его Патапом Максимычем, прозывали Чапуриным. И отец так звался и дедушка. За Волгой и у крестьян родовые прозванья ведутся, и даже свои родословные есть, хотя ни в шестых, ни в
других книгах они и не писаны. Край старорусский, кондовый, коренной, там родословные прозвища встарь бывали и теперь в обиходе.
Посуду круглую: чашки, плошки, блюда в Заволжье на станках точат — один работник колесо вертит,
другой точит.
Две крупчатки у него в Красной Рамени было, одна о восьми,
другая о шести поставах.
У Макарья Патап Максимыч две лавки снимал, одну в щепяном,
другую в мучном ряду.
«Вот принес незваного-непрошо́ного», — тихонько меж собой поговаривают, — а дело-то у них с
другими было полажено.
Пошли в строительной водить Патапа Максимыча за нос, водят день, водят
другой: ни отказа, ни приказа: «Завтра да завтра: то да се, подожди да повремени; надо в ту книгу вписать, да из того стола справку забрать».
Родные дочери тоже на возрасте были: старшей, Настасье, восьмнадцать минуло,
другая, Прасковья, годом была помоложе.
Гостили девушки у тетки без мала пять годов, обучались Божественному писанию и скитским рукодельям: бисерны лестовки вязать, шелковы кошельки да пояски ткать, по канве шерстью да синелью вышивать и всякому
другому белоручному мастерству.
А Патап Максимыч любил на досуге душеспасительных книг почитать, и куда как любо было сердцу его родительскому перечитывать «Златоструи» и
другие сказанья, с золотом и киноварью переписанные руками дочерей-мастериц.
Перевернул Патап Максимыч листок, там
другая псальма...
—
Другие пошли, а вам не след. Худой славы, что ль, захотели?
— Да пошли же
другие, — настаивала Настя. Очень ей хотелось поиграть с девицами за околицей.
— Тебе, Параня, два привез, — шутил Патап Максимыч, — одну плетку ременную,
другу шелковую… Котору прежде попробовать?
— У нас, в Комарове, иные обители австрийских готовы принять, — вмешалась в разговор Настя. — Глафирины только сумневаются, да еще Игнатьевы, Анфисины, Трифинины, а
другие обители все готовы принять, и Оленевские, и в Улангере, а и в Чернухе — везде, везде по скитам.
С сыном Данило Тихоныч приедет; сын — парень умный, из себя видный, двадцать
другой год только пошел, а отцу уж помощь большая.
У того приказчика на
другом хуторе будет ему подначальный.
— Кто тебе про сговор сказал? — ответил Патап Максимыч. — И на разум мне того не приходило. Приедут гости к имениннице — вот и все. Ни смотрин, ни сговора не будет; и про то, чтоб невесту пропить, не будет речи. Поглядят
друг на дружку, повидаются, поговорят кой о чем и ознакомятся, оно все-таки лучше. Ты покаместь Настасье ничего не говори.
Верстах в пяти от Осиповки, среди болот и перелесков, стоит маленькая, дворов в десяток, деревушка Поромово. Проживал там удельный крестьянин Трифон Михайлов, прозвищем Лохматый. Исправный мужик был: промысел шел у него ладно, залежные деньжонки водились. По
другим местам за богатея пошел бы, но за Волгой много таких.
Было у Трифона двое сыновей, один работник матерый,
другой только что вышел из подростков, дочерей две девки.
Хоть разумом те девки от
других и отстали, хоть болтали про них непригожие речи, однако ж они не последними невестами считались.
«Не перестарки, — думал он, — пусть год,
другой за родительский хлеб на свою семью работа́ют.
Ту записку становой перехватил, свояченицу до греха в
другой уезд к тетке отправил, а Трифону грозил...
Не говаривал он про то ни отцу с матерью, ни другу-приятелю; один с собой думу такую держал.
Рано поутру, еще до свету, на
другой день Алексей собрался в Осиповку.
— Молви отцу, — говорил он, давая деньги, — коли нужно ему на обзаведенье, шел бы ко мне — сотню другу-третью с радостью дам. Разживетесь, отдадите, аль по времени ты заработаешь. Ну, а когда же работать начнешь у меня?
Другая послушница, привезенная Манефой в Осиповку, Анафролия, была простая крестьянская девка.
Это была из себя больно некрасивая, рябая, неуклюжая как ступа, зато здоровенная девка, работала за четверых и ни о чем
другом не помышляла, только бы сытно пообедать да вечером, поужинав вплотную, выспаться хорошенько.
Манефа, напившись чайку с изюмом, — была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают, по скольку кафизм в день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела речь на то, что у них в скиту большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а
другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
Спорили матери, спорили, да обе горячие, слово за слово, ругаться зачали,
друг с дружки иночество сорвали, в косы.
И пошли с той поры ссоры да свары промеж обителей,
друг с дружкой не кланяются,
друг дружку еретицами обзывают, из одного колодца воду брать перестали.
— Он всему последует, чему самарские, — заметила Евпраксия. — А в Самаре епископа, сказывают, приняли. Аксинья Захаровна сумлевалась спервоначала, а теперь, кажется, и она готова принять, потому что сам велел. Я вот уж
другу неделю поминаю на службе и епископа и отца Михаила; сама Аксинья Захаровна сказала, чтоб поминать.
Меж тем в девичьей светлице у Насти с Фленушкой шел
другой разговор.
— Тоска только одна!.. Ну его…
Другого полюблю!
— Зачем же
другого? Это нехорошо, — сказала Настя, — надо одного уж держаться.
— Говорят тебе, скажи, как зовут?.. Как только имя его вымолвишь, так и облегчишься. Разом
другая станешь. Как же звать-то.
За такими столами угощают они окольных крестьян сытным обедом, пивом похмельным, вином зеленым, чтоб «к себе прикормить», чтоб работники из ближайших деревень домашней работы
другим скупщикам не сбывали, а коль понадобятся тысячнику работники наспех, шли бы к нему по первому зову.
«Ну-ка, Данило Тихоныч, погляди на мое житье-бытье, — продолжал раздумывать сам с собой Патап Максимыч. — Спознай мою силу над «моими» деревнями и не моги забирать себе в голову, что честь мне великую делаешь, сватая за сына Настю. Нет, сватушка дорогой, сами не хуже кого
другого, даром что не пишемся почетными гражданами и купцами первой гильдии, а только государственными крестьянами».
Поутру на
другой день вся семья за ведерным самоваром сидела. Толковал Патап Максимыч с хозяйкой о том, как и чем гостей потчевать.
А
другие совсем до конца дошли.
Настя отерла слезы передником и отняла его от лица. Изумились отец с матерью, взглянув на нее. Точно не Настя,
другая какая-то девушка стала перед ними. Гордо подняв голову, величаво подошла она к отцу и ровным, твердым, сдержанным голосом, как бы отчеканивая каждое слово, сказала...
— Слушай, тятя! За того жениха, что сыскал ты, я не пойду… Режь меня, что хочешь делай… Есть у меня
другой жених… Сама его выбрала, за
другого не пойду… Слышишь?
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Деревня, где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там
друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.