Неточные совпадения
Набрали
дела через силу; хочу я у них хутора
два годов на шесть взять.
Девки молодые, сильные, здоровенные: на жнитве, на сенокосе, в токарне, на овине, аль в избе за гребнем, либо за тканьем,
дело у них так и горит: одна за
двух работа́ет.
Выслушав, в чем
дело, не заходя к тетке, к которой было из-за
двух верст приходила покланяться, чтобы та ей разбитую кринку берестой обмотала, побежала домой без оглядки, точно с краденым.
Пошел повар в тысяче рублях, но знающие люди говорили, что тузу не грех бы было и подороже Петрушку поставить, потому что
дело свое он знал на редкость: в Английском клубе учился, сам Рахманов [Известный московский любитель покушать, проевший несколько тысяч душ крестьян.] раза
два его одобрял.
Прогуляв деньги, лошадей да коров спустил, потом из дому помаленьку стал продавать, да года
два только и
дела делал, что с базара на базар ездил: по субботам в Городец, по воскресеньям в Катунки, по понедельникам в Пучеж, — так целую неделю, бывало, и разъезжает, а неделя прошла, другая пришла, опять за те же разъезды.
Чаял
дня в
два разобрать, с ним в одно утро управился.
— В годы взял. В приказчики. На место Савельича к заведенью и к дому приставил, — отвечал Патап Максимыч. — Без такого человека мне невозможно: перво
дело, за работой глаз нужен, мне одному не углядеть; опять же по
делам дом покидаю на месяц и на
два, и больше: надо на кого заведенье оставить. Для того и взял молодого Лохматого.
В позапрошлом году, зимой, сижу я раз вечером у Семена Елизарыча, было еще из наших человека
два; сидим, про
дела толкуем, а чай разливает матушка Семена Елизарыча, старушка древняя, редко когда и в люди кажется, больше все на молитве в своем мезонине пребывает.
— Да покаместь гроша не потребуется, — отвечал Стуколов. — Пятьдесят тысяч надо не сразу, не вдруг. Коли
дело плохо пойдет, кто нам велит деньги сорить по-пустому? Вот как тебе скажу — издержим мы
две аль три тысячи на ассигнации, да если увидим, что выгоды нет, вдаль не поедем, чтоб не зарваться…
Не раз и не
два такие разговоры велись у Патапа Максимыча с паломником, и все в подклете, все в Алексеевой боковуше. Были при тех переговорах и кум Иван Григорьич, и удельный голова Михайло Васильич. Четыре
дня велись у них эти переговоры, наконец решился Патап Максимыч взяться за
дело.
За неделю либо за
две до лесованья артель выбирает старшого: смотреть за работой, ровнять в
деле работников и заправлять немудреным хозяйством в зимнице.
Доехав до своей повертки, передние лесники стали. За ними остановился и весь поезд. Собралась артель в кучу, опять галдовня началась… Судили-рядили, не лучше ль вожакам одну только подводу с собой брать, а
две отдать артели на перевозку бревен. Поспорили, покричали, наконец решили — быть
делу так.
Так и толкуем
день,
два, ину пору и в неделю не сговоримся…
Плачутся на христолюбца обиженные, а ему и
дела мало, сколачивает денежку на черный
день, под конец жизни сотнями тысяч начнет ворочать да разика
два обанкрутится, по гривне за рубль заплатит и наживет миллион…
В сканом
деле обыкновенно свивали или скручивали вместе
две металлические проволоки, из чего потом составляли разные узоры в сетку.
— Аль уж в самом
деле попрощаться с матушкой-то? — смеясь, молвила, обращаясь к подругам, головщица и, приняв степенный вид, стала перед образами класть земные поклоны, творя вполголоса обычную молитву прощения. Кончив ее, Марьюшка обратилась к матушке Виринее, чинно сотворила перед нею
два уставные «метания», проговоривши вполголоса...
— Настенька это приписала, — отвечала Фленушка. — На смех. А как стали укладываться, она и в самом
деле сунула в воз не то окорок, не то
два.
В именины-то, знаешь, у них столы народу ставили, ста
два человек кормились: день-от был ясный да теплый, столы-то супротив дома по улице стояли.
— У медведя лапа-то пошире, да и тот в капкан попадает, — смеючись, подхватила Фленушка. — Сноровку надо знать, Марьюшка… А это уж мое
дело, ты только помогай. Твое
дело будет одно: гляди в
два, не в полтора, одним глазом спи, другим стереги, а что устережешь, про то мне доводи. Кто мигнул, кто кивнул, ты догадывайся и мне сказывай. Вот и вся недолга…
У Макарья Залетов торговал, там у него были
две лавки; в понизовых городах
дела вел, в степи да за Урал за сырьем езжал.
Дня через
два молодой Масляников приехал к Гавриле Маркелычу будто китайку торговать, хоть ему ни до какой китайки
дела не было.
На другой
день по возвращении Манефы из Осиповки нарядчик Патапа Максимыча, старик Пантелей, приехал в обитель с
двумя возами усердных приношений. Сдавая припасы матери Таифе, Пантелей сказал ей, что у них в Осиповке творится что-то неладное.
Марья Гавриловна согласилась на упрашивание Фленушки и на другой же
день обещалась написать к Патапу Максимычу. К тому ж она получила от него
два письма, но не успела еще ответить на них в хлопотах за больной Манефой.
Две заботы у ней: первая забота, чтоб Алексей без нужного
дела не слонялся пó дому и отнюдь бы не ходил в верхние горницы, другая забота — не придумает, что делать с братцем любезным…
— А Евпраксея-то чем не поп?.. Не справит разве? Чем она плоше Коряги?..
Дела своего мастерица, всяку службу не хуже попа сваляет… Опять же теперь у нас в дому
две подпевалы, — сказал Патап Максимыч, указывая на дочерей. — Вели-ка, Настасья, Алексея ко мне кликнуть. Что нейдет до сей поры?
Ни службы по часовням, ни кормы по келарням не помогали Насте. Через каждые два-три
дня пересылалась Манефа с Осиповкой, каждый раз одну весть привозили ей: «нет облегчения».
— Не до них мне теперь, — перебил его Патап Максимыч. — Делай, как прежде.
Дня через
два сам за
дело примусь.
Не успели оглянуться после Радуницы, как реки в берега вошли и наступило пролетье… Еще день-два миновало, и прикатил теплый Микула с кормом [9 мая, когда поля совсем покрываются травой — кормом для скота.]. Где хлеба довольно в закромах уцелело, там к Микулину
дню брагу варят, меда ставят, братчину-микульщину справляют, но таких мест немного. Вешнему Микуле за чарой вина больше празднуют.
И до сих пор
два народных праздника рядом сходятся: первый
день «Микулы с кормом» (9 мая), другой
день (10 мая) «именины Матери-Сырой Земли».].
Покучься в суде Алексею Семенычу;
дело бы поскорее обделал, дай ему четвертную да еще посули, а я крупчатки ему, опричь того, мешка
два пошлю, да икру мне хорошую из Хвалыни прислали, так и ей поделюсь, только бы по скорости
дело обладил.
Двумя неделями раньше обыкновенного шли полевые работы: яровой сев кончили до Егорья, льны посеяли и огурцы посадили
дня через
два после Николы.
— Значит, то есть на чем наша старая вера держится, в чем то есть она состоит… — догадался наконец Алексей. — Известно, в чем: перво-наперво в
два пёрста молиться, второе
дело — в церкву не ходить, третье — табаку не курить и не нюхать… Чего бишь еще?.. Да… бороды, значит, не скоблить, усов не подстригать… В немецком платье тоже ходить не годится… Ну, да насчет этого по нынешнему времени много из нашего сословия баловаться зачали, особливо женский пол.
Приехав в Песочное, три
дня и три ночи угощался он у писаря:
день сам-друг чайничают, ночь в
две пары с солдатками бражничают.
— Поплатился Исакий за искушение, — прибавил Патап Максимыч. — Первым
делом — в острог, второе — чуть в Сибирь не угодил, а третье горше первых
двух — со всеми деньгами, что за пророчество набрал, расстался… И обитель с той поры запустела.
— А вот как, — ответил Василий Борисыч. — Человеку с достатком приглядеться к какому ни на есть месту, узнать, какое
дело сподручнее там завести, да, приглядевшись, и зачинать с Божьей помощью. Год пройдет,
два пройдут, может статься, и больше… А как приглядятся мужики к работе да увидят, что дело-то выгодно, тогда не учи их — сами возьмутся… Всякий промысел так зачинался.
— Дело-то óпасно, — немного подумав, молвил Василий Борисыч. — Батюшка родитель был у меня тоже человек торговый,
дела большие вел. Был расчетлив и бережлив, опытен и сметлив… А подошел черный
день, смешались прибыль с убылью, и пошли беда за бедой. В
два года в доме-то стало хоть шаром покати… А мне куда перед ним? Что я супротив его знаю?.. Нет, Патап Максимыч, не с руки мне торговое
дело.
— Ох, уж и Никита-то Васильич твои же речи мне отписывает, — горько вздохнула Манефа. — И он пишет, что много старания Громовы прилагали,
два раза обедами самых набольших генералов кормили, праздник особенный на даче им делали, а ни в чем успеха не получили. Все, говорят, для вас рады сделать, а насчет этого
дела и не просите, такой, дескать, строгий о староверах указ вышел, что теперь никакой министр не посмеет ни самой малой ослабы попустить…
Дня через
два после того к дому Сергея Андреича Колышкина подъехала извозчичья коляска, запряженная парой добрых коней. В ней сидел высокий молодой человек в новеньком с иголочки пальто и в круглой шелковой шляпе. Если б коляска заехала в деревню Поромову да остановилась перед избой Трифона Лохматого, не узнать бы ему родного детища.
Видит: ста
два богомольцев кучками рассыпались по роще и по берегу озера. Наполовину деревьев увешано иконами, облеплено горящими свечами… Здесь псалтырь читают, там канон Богородице поют [Июня 23-го, на
день Аграфены Купальницы, празднуют иконе Владимирской Богородицы.], подальше утреню справляют… И везде вполголоса.
Дело было ночное; матери и белицы в одних срачи́цах едва успели повыскакать из пылавших строений, только и помог милосердный Господь вынести из часовни келейный «синодик» строительницы обители да
две иконы: храмовую Тихвинской Богородицы да образ Спаса с алою орденской лентой на венце его.
— Дай мне сроку
два месяца…
Два месяца только… Дай хорошенько одуматься…
Дело не простое… Великое
дело!.. Дай сроку, матушка… — и зарыдала, припав головой к Манефиной гру́ди.
— Вестимо не послушают, тоже ведь доход, — согласилась мать Таисея. — Да мне-то уж больно жаль старицу… Шутка ли в самом
деле,
два года не видались, да еще и третий не свидятся… До всякого доведись, Ираидушка…
— Двадцать
два года ровнехонько, — подтвердил Самоквасов. — Изо
дня в
день двадцать
два года… И как в большой пожар у нас дом горел, как ни пытались мы тогда из подвала его вывести — не пошел… «Пущай, — говорит, — за мои грехи живой сгорю, а из затвора не выйду». Ну, подвал-от со сводами, окна с железными ставнями — вживе остался, не погорел…
— Дивные
дела строит Царь Небесный по своему промыслительному изволению!.. — набожно проговорила Манефа. — Двадцать
два года при такой старости и в толиких трудах пребыть!.. Очевидна десница Вышнего, иже не хощет смерти грешника, но всечасно ожидает, да обратится душа к покаянию… Исправился ли он, как следует?
Пятнадцать кафизм прочитала, акафистов
два, наутро пост на себя наложила — макова зернышка в рот не брала, весь почти
день промолилась.
Дня через
два воротился Михайло Васильич в жалованном кафтане с бумагой: ехать Морковкину в другой удельный приказ, верст слишком за двести, и там не писарем, а только помощником писаря быть.
— Будь покоен, почтенный, все это в наших руках, завсегда это можем, — отвечал Федор. — Восьэтто [Восьэтто, или восейка, — недавно, на
днях, намедни.] мы одним
днем две самокрутки спроворили… Четыре тройки, говоришь?.. Можно… Парней десяток?.. И это можно… Велику ль погоню-то ждешь?.. Кольев не припасти ли, аль одним кулаком расправимся?
— Десять человек по три целковых — тридцать, — стал считать Федор, —
два ведра — десять, на закуску пятишницу — значит, всего сорок пять, за коней пятьдесят. Клади сотенну кругом, тем и
делу шабаш.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, //
Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много
дел, // В иные книги не глядел.
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды
два стиха. // Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но
дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших
дней, // Хранил он в памяти своей.
Он иногда читает Оле // Нравоучительный роман, // В котором автор знает боле // Природу, чем Шатобриан, // А между тем
две, три страницы // (Пустые бредни, небылицы, // Опасные для сердца
дев) // Он пропускает, покраснев, // Уединясь от всех далеко, // Они над шахматной доской, // На стол облокотясь, порой // Сидят, задумавшись глубоко, // И Ленский пешкою ладью // Берет в рассеянье свою.
Они хранили в жизни мирной // Привычки милой старины; // У них на масленице жирной // Водились русские блины; //
Два раза в год они говели; // Любили круглые качели, // Подблюдны песни, хоровод; // В
день Троицын, когда народ // Зевая слушает молебен, // Умильно на пучок зари // Они роняли слезки три; // Им квас как воздух был потребен, // И за столом у них гостям // Носили блюда по чинам.
Прямым Онегин Чильд Гарольдом // Вдался в задумчивую лень: // Со сна садится в ванну со льдом, // И после, дома целый
день, // Один, в расчеты погруженный, // Тупым кием вооруженный, // Он на бильярде в
два шара // Играет с самого утра. // Настанет вечер деревенский: // Бильярд оставлен, кий забыт, // Перед камином стол накрыт, // Евгений ждет: вот едет Ленский // На тройке чалых лошадей; // Давай обедать поскорей!