— Да, да, — качая головой, согласилась мать Таисея. — Подымался Пугач на десятом
году после того, как Иргиз зачался, а Иргиз восемьдесят годов стоял, да вот уже его разоренью пятнадцатый год пошел. Значит, теперь Пугачу восемьдесят пять лет, да если прадедушке твоему о ту пору хоть двадцать лет от роду было, так всего жития его выйдет сто пять годов… Да… По нонешним временам мало таких долговечных людей… Что ж, как он перед кончиной-то?.. Прощался ли с вами?.. Дóпустил ли родных до себя?
Неточные совпадения
Посердятся на беглянку с полгода, иногда и целый
год, а
после смирятся.
Крепко было слово, сказанное Настей. Патап Максимыч не уснул от него
после обеда. А этого с ним
лет пять не случалось, с тех самых пор, как, прослышав про сгоревшие на Волге, под Свияжском, барки, долго находился он в неизвестности: не его ли горянщина погорела.
Пяти
годов ей не минуло, как родитель ее, не тем будь помянут, в каких-то воровских делах приличился и по мирскому приговору в солдаты был сдан, а мать, вскоре
после того как забрали ее сожителя, мудрено как-то померла в овраге за овинами, возвращаясь в нетопленую избу к голодному ребенку
Каждый
год, бывало, он ей
после Макарья чаю, сахару на целый
год подарит, да платье хорошее, а иной
год и шубу справит, либо деньгами не оставит.
Жили они
после того три десятка
лет ладно и советно; никогда промеж них серая кошка не пробегала.
Девять
годов Груне на Купальницу исполнилось, через месяц
после именин ее поехали отец с матерью к Макарью — там у них в Щепяном ряду на Песках, что у Стрелки, лавка была.
И Заплатин и Скорняков оказались тоже старыми приятелями Стуколова; знал он и Никифора Захарыча, когда тот еще только в
годы входил. Дочерей Патапа Максимыча не знал Стуколов. Они родились
после того, как он покинул родину. С тех пор больше двадцати пяти
годов прошло, и о нем по Заволжью ни слуху ни духу не было.
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал, что, воротясь
после долгих странствий на родину, стал он в ней чужанином. Не то что людей, домов-то прежних не было; город, откуда родом был, два раза дотла выгорал и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни друзей не нашел на старом пепелище — всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не временем
годы долги — долги
годы отлучкой с родной стороны».
Прошло еще сколько-то
лет, скончалась в обители игуменья мать Екатерина.
После трехдневного поста собирались в часовню старицы, клали жеребьи за икону Пречистой Богородицы, пели молебный канон Спасу милостивому, вынимали жребий, кому сидеть в игуменьях.
Прошел
год, другой
после получения наследства.
После обычных приветствий и расспросов,
после длинного разговора о кладях на низовых пристанях, о том, где больше оказалось пшеницы на свале: в Баронске аль в Балакове, о том, каково будет
летом на Харчевинском перекате да на Телячьем Броде, о краснораменских мельницах и горянщине,
после чая и плотной закуски Патап Максимыч молвил Колышкину...
— А как же это ему проведать-то? — возразила Фленушка. —
Летом на Низ сплывет, тогда все и сработаем. Приезжай
после на готовое-то, встречай зятя с молодой женой. Готовь пиры, созывай гостей — это уж дело его…
— В прежни
годы обо всех делах и не столь важных с Рогожского к нам в леса за известие посылали, советовались с нами, а ноне из памяти нас, убогих, выкинули, — укоряла Манефа московского
посла. — В четыре-то
года можно бы, кажись, избрать время хоть одно письмецо написать…
Навели справку в прежних делах, нашли, что Шарпанский скит
лет пятнадцать перед тем сгорел дотла, а это было
после воспрещенья заводить новые скиты.
— Как не найтись! — ответила Манефа. — Воспрещенью-то теперь боле тридцати
годов, а как пол-Оленева выгорело — и пятнадцати не будет… Новых-то,
после пожару ставленных, обителей чуть не половина… Шарпан тоже велено осмотреть, он тоже весь новый, тоже
после пожара строен. Казанску владычицу из Шарпана-то велено, слышь, отобрать… И по всем-де скитам такая же будет переборка, а которы не лицевые, тех, слышь, всех по своим местам, откуда пришли, разошлют…
Еще до Питиримова разоренья стоял на Козленце небольшой скиток Фундриков, место было затишное, укромное, разоренье не коснулось того скита. Гораздо позже, вскоре
после чумного
года и пугачевщины, разрослось здесь скитское население — появились новые обители и за речкой супротив Фундрикова. То был Улангер.
Лет через пять
после французского
года случился великий пожар на Каменном Вражке.
И те вещи погорели в пожаре, что был в Комарове
лет через пять
после французского
года.
— Что ты?.. Что ты, Фленушка!.. Какое ты слово сказала!.. Ножом ровно резанула!.. Хороша встреча
после целого
года, неча сказать!.. — непритворно волнуясь, говорил Самоквасов.
Хитры были, догадливы келейные матери. В те самые дни, как народ справлял братчины, они завели по обителям годовые праздники.
После торжественной службы стали угощать званых и незваных, гости охотно сходились праздновать на даровщину. То же пиво, то же вино, та же брага сыченая, те же ватрушки, пироги и сочовки, и все даровое. Молёного барашка нет, а зато рыбы — ешь не хочу. А рыба такая, что серому люду не всегда удается и поглядеть на такую…
Годы за
годами — братчин по Керженцу не стало.
Неточные совпадения
Поедет ли домой: и дома // Он занят Ольгою своей. // Летучие листки альбома // Прилежно украшает ей: // То в них рисует сельски виды, // Надгробный камень, храм Киприды // Или на лире голубка // Пером и красками слегка; // То на листках воспоминанья, // Пониже подписи других, // Он оставляет нежный стих, // Безмолвный памятник мечтанья, // Мгновенной думы долгий след, // Всё тот же
после многих
лет.
Как он умел казаться новым, // Шутя невинность изумлять, // Пугать отчаяньем готовым, // Приятной лестью забавлять, // Ловить минуту умиленья, // Невинных
лет предубежденья // Умом и страстью побеждать, // Невольной ласки ожидать, // Молить и требовать признанья, // Подслушать сердца первый звук, // Преследовать любовь и вдруг // Добиться тайного свиданья… // И
после ей наедине // Давать уроки в тишине!
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три
года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но
после разорвет цепь и овладеет всем миром.
— Да я и строений для этого не строю; у меня нет зданий с колоннами да фронтонами. Мастеров я не выписываю из-за границы. А уж крестьян от хлебопашества ни за что не оторву. На фабриках у меня работают только в голодный
год, всё пришлые, из-за куска хлеба. Этаких фабрик наберется много. Рассмотри только попристальнее свое хозяйство, то увидишь — всякая тряпка пойдет в дело, всякая дрянь даст доход, так что
после отталкиваешь только да говоришь: не нужно.
Там, между прочим, он познакомился с помещиком Ноздревым, человеком
лет тридцати, разбитным малым, который ему
после трех-четырех слов начал говорить «ты».