Неточные совпадения
«Когда ты возможешь
Небеса измерить,
Небеса измерить,
Все
моря и земли
В горсть свою схватить,
А все против камня
Ровно ничего».
— А как нагонят? — молвила Никитишна. — Как поймают? От твоего родителя мудрено «уходом» уйти. Подначального народу у него сколь?.. Коли такое дело и впрямь бы случилось, сколько деревень
в погоню он разошлет!.. Со дна
моря вынут…
И поплыли мы к Царьграду по Черному
морю и, поживши мало время
в Царьграде, переплыли
в каюках Мраморное
море и тамо опять пришли к нашим старообрядцам, тоже к казакам славного Кубанского войска, а зовется их станица Майносом.
Тем же путем
в Царьград мы пошли, там на корабли сели и поехали по Белому
морю [Архипелаг.], держа путь ко святому граду Иерусалиму.
Стоит там глубокое озеро да большое, ровно как
море какое, а зовут то озеро Лопонским [Лоп-Нор, на островах которого и по берегам, говорят, живет несколько забеглых раскольников.] и течет
в него с запада река Беловодье [Ак-су — что значит по-русски белая вода.].
Обидно стало ему, что неведомо какой человек так об лесах отзывается. Как моряк любит
море, так коренной лесник любит родные леса, не
в пример горячей, чем пахарь пашню свою.
Диву дался Патап Максимыч. Сколько лет на свете живет, книги тоже читает, с хорошими людьми водится, а досель не слыхал, не ведал про такую штуку… Думалось ему, что паломник из-за
моря вывез свою матку, а тут закоптелый лесник, последний, может быть, человек, у себя
в зимнице такую же вещь держит.
Иной год
в леса хожу, а иной на плотах до Астрахани и на самое Каспийское
море сплываю.
Волга-матушка
в Каспийское
море пала, сам я то
море не раз с чегенником да дрючками хаживал.
Услыхал Стенька Разин, что за
морем у бусурманов много тысячей крещеного народа
в полону живет.
Собирает он казачий круг, говорит казакам такую речь: «Так и так, атаманы-молодцы, так и так, братцы-товарищи: пали до меня слухи, что за
морем у персиянов много тысячей крещеного народу живет
в полону
в тяжелой работе,
в великой нужде и горькой неволе; надо бы нам, братцы, не полениться, за
море съездить потрудиться, их, сердечных, из той неволи выручить!» Есаулы-молодцы и все казаки
в один голос гаркнули: «Веди нас, батька,
в бусурманское царство русский полон выручать!..» Стенька Разин рад тому радешенек, сам первым делом к колдуну.
В книзе животней, яже на небеси, овому писано грады обладати, овому рать строити, овому
в кораблях
моря преплывати, овому же куплю деяти, а наше дело о имени Христове подаянием христолюбцев питаться и о всех истинных христианах древлего благочестия молитвы приносити.
— Ах вы, бесстыжие! — изнемогая, ворчала она. — Ах вы, разбойницы! Уморили меня, старуху… Услышит Марья Гавриловна, что тогда будет?.. Что про вас подумает?.. А?.. Погодите у меня, дайте срок: все матушке Манефе скажу, все, все… Задаст она вам, непутные!..
Заморит на поклонах да
в темных чуланах…
— Эх, други мои любезные, — молвит на то Гаврила Маркелыч. — Что за невидаль ваша первая гильдия? Мы люди серые, нам, пожалуй, она не под стать… Говорите вы про мой капитал, так чужая мошна темна, и денег моих никто не считал. Может статься, капиталу-то у меня и много поменьше того, как вы рассуждаете. Да и какой мне припен
в первой гильдии сидеть? Кораблей за
море не отправлять, сына
в рекруты все едино не возьмут, коль и по третьей запишемся, из-за чего же я стану лишние хлопоты на себя принимать?
Лучше
в дырявой лодке по
морю плавать, чем жить со властной женой…
То как будто
в ясновиденье представлялась ей широкая зеленеющая казанская луговина меж Кремлем и Кижицами: гудят колокола, шумит, как бурное
море, говор многолюдной толпы, но ей слышится один только голос, тихий, ласковый голос, от которого упало и впервые сладко заныло сердце девичье…
— Так вот оно что, — с удивленьем покачивая головой, говорила мать Виринея, увидя
в почитаемой за святую книге такие неудобь понимаемые речи. — Так вот оно что — морские плоды!.. Что ж это за морские плоды такие?.. Научи ты меня, старуху, уму-разуму, ты ведь плавал, поди, по морям-то, когда
в митрополию ездил. Она ведь, сказывают, за
морем.
— Не за
морем, матушка, а токмо поблизости Черного
моря, того самого, что
в Прологах Евксинским понтом нарицается, — молвил Василий Борисыч.
— Премудрости Господней исполнена земля! — набожно молвила Виринея. — Так вот оно, море-то, какое… Пространное и глубокое,
в нем же гадов несть числа, — глубоко вздохнув, добавила она словами псалтыря.
Лебеди белые, соколы ясные, вольная птица журинька, кусты ракитовые, мурава зеленая, цветы лазоревые, духи малиновые, мосты калиновые — одни за другими вспоминаются
в тех величавых, сановитых песнях, что могли вылиться только из души русского человека на его безграничных, раздольных, óт
моря дó
моря раскинувшихся равнинах.
По селам бабы воют, по деревням голосят; по всем по дворам ребятишки ревут, ровно во всяком дому по покойнику. Каждой матери боязно, не отняли б у нее сынишка любимого
в ученье заглазное. Замучат там болезного,
заморят на чужой стороне, всего-то натерпится, со всяким-то горем спознается!.. Не ученье страшно — страшна чужедальняя сторона непотачливая, житье-бытье под казенной кровлею, кусок хлеба, не матерью печенный, щи, не
в родительской печи сваренные.
Несутся
в солнечных лучах сладкие речи бога любви, вечно юного бога Ярилы: «Ох ты гой еси, Мать-Сыра Земля! Полюби меня, бога светлого, за любовь за твою я украшу тебя синими
морями, желтыми песками, зеленой муравой, цветами алыми, лазоревыми; народишь от меня милых детушек число несметное…»
Любы Земле Ярилины речи, возлюбила она бога светлого и от жарких его поцелуев разукрасилась злаками, цветами, темными лесами, синими
морями, голубыми реками, серебристыми озера́ми. Пила она жаркие поцелуи Ярилины, и из недр ее вылетали поднебесные птицы, из вертепов выбегали лесные и полевые звери,
в реках и
морях заплавали рыбы,
в воздухе затолклись мелкие мушки да мошки… И все жило, все любило, и все пело хвалебные песни: отцу — Яриле, матери — Сырой Земле.
— Да знаем мы, всю до конца ее знаем! — веселыми криками перебивали девицы Никитишну. — Ну Иван-царевич женился, жена народила ему сыновей, сестры позавидовали, щенятами их подменили, царевну
в бочку посадили, бочку засмолили, по
морю пустили…
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над
морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело
в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный день // Давать насильственную тень.
Бывало, пушка зоревая // Лишь только грянет с корабля, // С крутого берега сбегая, // Уж к
морю отправляюсь я. // Потом за трубкой раскаленной, // Волной соленой оживленный, // Как мусульман
в своем раю, // С восточной гущей кофе пью. // Иду гулять. Уж благосклонный // Открыт Casino; чашек звон // Там раздается; на балкон // Маркёр выходит полусонный // С метлой
в руках, и у крыльца // Уже сошлися два купца.
Какие б чувства ни таились // Тогда во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых лет! //
В ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И
моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И
в поэтический бокал // Воды я много подмешал.
Но уж дробит каменья молот, // И скоро звонкой мостовой // Покроется спасенный город, // Как будто кованой броней. // Однако
в сей Одессе влажной // Еще есть недостаток важный; // Чего б вы думали? — воды. // Потребны тяжкие труды… // Что ж? это небольшое горе, // Особенно, когда вино // Без пошлины привезено. // Но солнце южное, но
море… // Чего ж вам более, друзья? // Благословенные края!
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А что пишут
в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего
в остроге; пророк пришел неизвестно откуда
в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью
морями, но после разорвет цепь и овладеет всем миром.