Неточные совпадения
Как утка переваливаясь, толстая работница Матрена втащила ведерный самовар и поставила его на прибранный Настей и Парашей стол. Семья уселась чайничать. Позвали и канонницу Евпраксию. Пили чай с изюмом, потому что сочельник, а сахар скоромен:
в него-де
кровь бычачью кладут.
— Пустого не мели, — отрезал Патап Максимыч. — Мало пути
в Никифоре, а пожалуй, и вовсе нет, да все же тебе брат. Своя
кровь — из роду не выкинешь.
—
Кровь в девке ходит, и вся недолга, — заметил Патап Максимыч, — увидит жениха, хворь как рукой снимет.
Выпорют сначала розгами, сколько лозанов влезет, снимут с зарезанной скотины шкуру, от
крови не омытую, надевают на вора и
в таком наряде водят его из деревни
в деревню со звоном
в сковороды и заслоны, с криком, гиканьем, бранью и побоями.
— Горько мне стало на родной стороне. Ни на что бы тогда не глядел я и не знай куда бы готов был деваться!.. Вот уже двадцать пять лет и побольше прошло с той поры, а как вспомнишь, так и теперь сердце на клочья рваться зачнет… Молодость, молодость!.. Горячая
кровь тогда ходила во мне… Не стерпел обиды, а заплатить обидчику было нельзя… И решил я покинуть родну сторону, чтоб
в нее до гробовой доски не заглядывать…
— Чтой-то ты, братец! — затараторила мать Платонида. — Возможное ли дело такие дела
в люди пускать?.. Матрена мне не чужая, своя тоже
кровь. Вот тебе Спас милостивый, Пресвятая Богородица Троеручица — ни едина душа словечка от меня не услышит.
Еще минута тишины, и
в вершине раздался отрывистый, жалобный крик птицы, хлопанье крыльев, и затем все смолкло: куница поймала добычу и пьет горячую
кровь из перекушенного горла тетерева…
—
Кровь на них, — отвечал Артемий. — С бою богатство было брато,
кровью омыто, много душ христианских за ту казну
в стары годы загублено.
Только!.. Вот и все вести, полученные Сергеем Андреичем от отца с матерью, от любимой сестры Маринушки. Много воды утекло с той поры, как оторвали его от родной семьи, лет пятнадцать и больше не видался он со сродниками, давно привык к одиночеству, но, когда прочитал письмо Серапиона и записочку на свертке,
в сердце у него захолонуло, и Божий мир пустым показался…
Кровь не вода.
— Это
кровь в тебе бродит, Марьюшка, — внушительно заметила Фленушка. — Знаю по себе. Иной раз до того доходит, так бы вот взяла да руки на себя и наложила… Приедет, что ли, Семен-от Петрович?
— Правда твоя, правда, Пантелеюшка, — охая, подтвердила Таифа. — Молодым девицам с чужими мужчинами
в одном доме жить не годится… Да и не только жить, видаться-то почасту и то опасливое дело, потому человек не камень, а молодая
кровь горяча… Поднеси свечу к сену, нешто не загорится?.. Так и это… Долго ль тут до греха? Недаром люди говорят: «Береги девку, что стеклянну посуду, грехом расшибешь — ввек не починишь».
Вдруг большая дверь быстро распахнулась. Ввалился пьяный Волк, растерзанный, растрепанный, все лицо
в синяках и рубцах с запекшейся
кровью, губы разбиты, глаза опухли, сам весь
в грязи: по всем статьям кабацкий завсегдатель.
Как зарево ночного пожара, пылает грозное лицо его, раскаленными угольями сверкают налитые
кровью глаза, по локоть рукава засучены,
в руке дубина, а у ног окровавленная, едва дышащая Настя…
Грозный призрак указывает ему на полумертвого от страха Алексея, кричит: «Давай его сюда: жилы вытяну, ремней из спины накрою́,
в своей
крови он у меня захлебнется!..» Толпа кидается на беззащитного, нож блеснул…
— Житейское дело, Аксинья Захаровна, — ухмыляясь, молвил Патап Максимыч. — Не клюковный сок, —
кровь в девке ходит. Про себя вспомни-ка, какова
в ее годы была. Тоже девятнадцатый шел, как со мной сошлась?
Давнишний, забытый, казалось, мир опять заговорил
в остывшей
крови.
Но что ж это за искушение, что за бес, взволновавший Манефину
кровь? То веселый Яр — его чары… Не заказан ему путь и
в кельи монастырские, от его жаркого разымчивого дыханья не спасут ни черный куколь, ни власяница, ни крепкие монастырские затворы, ни даже старые годы…
Ну да ведь человек не старый,
кровь в жилах не ледяная…
— Да что я за баламутница
в самом деле? — резко ответила Фленушка. — Что
в своей обители иной раз посмеюсь, иной раз песню мирскую спою?.. Так это, матушка, дома делается, при своих, не у чужих людей на глазах… Вспомнить бы тебе про себя, как
в самой-то тебе молодая
кровь еще бродила.
Пали про то вести
в деревню Поромову, и бабы решили, что Карпушке надо быть роду боярского, оттого и даются ему науки боярские — значит, так уж это у него от рождения,
кровь, значит, такая
в нем.
Вволю бы девки над ними натешились, до́
крови нарвали бы уши пострелам на нову новинку [Известный старинный обычай — драть за уши всякого, кто первый раз
в том году ест новинку: первые ягоды, первые грибы, овощи и пр.].
— Ну, теперь делу шабáш, ступай укладывайся, — сказал Патап Максимыч. — Да смотри у меня за Прасковьей-то
в оба, больно-то баловаться ей не давай. Девка тихоня, спать бы ей только, да на то полагаться нельзя — девичий разум, что храмина непокровенна, со всякой стороны ветру место найдется… Девка молодая, кровь-то играет — от греха, значит, на вершок, потому за ней и гляди…
В лесах на богомолье пущай побывает, пущай и
в Китеж съездит, только чтоб, опричь стариц, никого с ней не было, из моло́дцов то есть.
И все молчат… А хмелевая ночка темней да темней, а
в дышащем истомой и негой воздухе тише да тише. Ни звуков, ни голосов — все стихло, заснуло… Стопами неслышными безмолвно, невидимо развеселый Ярило ступает по Матери-Сырой Земле, тихонько веет он яровыми колосьями и алыми цветами, распаляет-разжигает
кровь молодую, туманит головы, сладкое забытье наводит…
— От венца прямо
в Осиповку да бух ему
в ноги, — молвила Фленушка. — Завсегда так бывает, когда самокрутки играют… Маленько повоюет — стерпи… Ударит, пнет тебя
в зубы ногой — смолчи… повоюет и смилуется… Дочь ведь — своя
кровь. Опять же полюбил он тебя…
— Таковую дней долготу даровал ему Господь, чтоб успел замолить он кровавые грехи свои, — набожно сказала мать Таисея. — Говорили по народу, что покойный твой прадедушка, хоть и был муж
кровей, но от юности святую милостыню возлюбил и, будучи
в разбое и после того живучи
в Казани, не переставал ее творить.
Сказано ведь, друг,
в Писании-то: «Мужу
кровей мстит Господь до седьмого колена…» Великим подвигом покаяния отвел он от потомков своих фиал ярости Господней.
— А плевать мне на твоего Патапа!.. — вскрикнула Фленушка, и страстной отвагой заискрились глаза ее. — Хоть голову с плеч, только б себя потешить!.. Что
в самом деле?.. Живешь тут, живешь, киснешь, что опара
в квашне… Удали места нет!.. Разгуляться не над чем!.. Самой счастья ввек не достанется, на чужое хочу поглядеть!.. Эх, Марьюшка, Марьюшка, не
кровь в тебе ходит, сыворотка!..
Одна статная, стройная, ровно молодое деревце, довольством, здоровьем сияет лицо, добром и весельем искрятся очи, с виду холодная, будто бесстрастная, пылкое сердце, горячую
кровь носит
в себе.
— Ну,
в землю-то он тебя не закопает, — усмехнулся Семен Петрович. — Побить побьет — без этого нельзя, а после все-таки смилуется, потому что ведь одна у него дочь-то. Пожалеет тоже! Своя
кровь, свое рожденье! Да и тебя, как видно, он возлюбил…
— Матушка!.. Поверь ты мне!.. Как перед Богом скажу, — рыдая и ломая руки, говорила Фленушка. — Молода еще —
кровь во мне ходит. Душно
в обители, простору хочет душа, воли!
Старому человеку надобен покой, потому что стары-то кости болят, ноют, а
в старой
крови и су́греву нет.
Взволновалась
кровь, защемило у Василья Борисыча сердце,
в голове ровно угар стал. И вспомнился ему Улангер, вспомнилась ночь
в перелеске. Ночь тогда была такая же, как и теперь, — тихая, прохладная, благовонная ночь. И пожалел Василий Борисыч о той ночи и с любовью вспомнил немые, холодные ласки Прасковьи Патаповны.
Неточные совпадения
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье //
В моей душе,
в моей
крови! // С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем //
В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Мне памятно другое время! //
В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… // И ножку чувствую
в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло
в увядшем сердце
кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Бывало, писывала
кровью // Она
в альбомы нежных дев, // Звала Полиною Прасковью // И говорила нараспев, // Корсет носила очень узкий, // И русский Н, как N французский, // Произносить умела
в нос; // Но скоро всё перевелось; // Корсет, альбом, княжну Алину, // Стишков чувствительных тетрадь // Она забыла; стала звать // Акулькой прежнюю Селину // И обновила наконец // На вате шлафор и чепец.
Негодованье, сожаленье, // Ко благу чистая любовь // И славы сладкое мученье //
В нем рано волновали
кровь. // Он с лирой странствовал на свете; // Под небом Шиллера и Гете // Их поэтическим огнем // Душа воспламенилась
в нем; // И муз возвышенных искусства, // Счастливец, он не постыдил: // Он
в песнях гордо сохранил // Всегда возвышенные чувства, // Порывы девственной мечты // И прелесть важной простоты.
Враги! Давно ли друг от друга // Их жажда
крови отвела? // Давно ль они часы досуга, // Трапезу, мысли и дела // Делили дружно? Ныне злобно, // Врагам наследственным подобно, // Как
в страшном, непонятном сне, // Они друг другу
в тишине // Готовят гибель хладнокровно… // Не засмеяться ль им, пока // Не обагрилась их рука, // Не разойтиться ль полюбовно?.. // Но дико светская вражда // Боится ложного стыда.