Неточные совпадения
Волга — рукой подать. Что мужик в неделю наработает, тотчас на пристань везет, а поленился — на соседний базар. Больших барышей ему не нажить; и за Волгой не всяк в «тысячники» вылезет, зато, как ни плоха работа, как работников в семье ни мало, заволжанин век свой сыт, одет, обут, и податные за ним не стоят. Чего ж еще?.. И за то слава те, Господи!.. Не
всем же в золоте
ходить, в руках серебро носить, хоть и каждому русскому человеку такую судьбу няньки да мамки напевают, когда еще он в колыбели лежит.
Там короткой речью сказал рядовичам, в чем дело, да, рассказавши, снял шапку, посмотрел на
все четыре стороны и молвил: «Порадейте, господа купцы, выручите!» Получаса не
прошло, семь тысяч в шапку ему накидали.
— Из Москвы купчик наезжал, матушки Таисе́и сродственник; деньги в раздачу привозил, развеселый такой. Больно его честили; келейница матушки Таисеи — помнишь Варварушку из Кинешмы? — совсем с ума
сошла по нем; как уехал, так в прорубь кинуться хотела, руки на себя наложить. Еще Александр Михайлыч бывал, станового письмоводитель, — этот по-прежнему больше
все с Серафимушкой; матушка Таисея грозит уж ее из обители погнать.
— Кровь в девке
ходит, и
вся недолга, — заметил Патап Максимыч, — увидит жениха, хворь как рукой снимет.
—
Сойди на минуточку, — сказал Алексей. — Здесь в подклете нет никого —
все обедают.
— Уж я лаской с ней: вижу, окриком не возьмешь, — сказал Патап Максимыч. — Молвил, что про свадьбу год целый помину не будет, жениха, мол, покажу, а год сроку даю на раздумье. Смолкла моя девка, только
все еще невеселая
ходила. А на другой день одумалась, с утра бирюком глядела, к обеду так и сияет, пышная такая стала да радостная.
То к окну подойдет, то в светлицу
сходит, то на кресло сядет; и
все так порывисто, как бы со злом каким.
Тихо и мирно
проходила жизнь этой любящей и
всеми любимой женщины.
— Слушай, Аксинья, — говорил хозяйке своей Патап Максимыч, — с самой той поры, как взяли мы Груню в дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка к нам в дом счастье принесла, и я так в мыслях держу: что ни подал нам Бог, — за нее, за голубку,
все подал. Смотри ж у меня, — не ровен час,
все под Богом
ходим, — коли вдруг пошлет мне Господь смертный час, и не успею я насчет Груни распоряженья сделать, ты без меня ее не обидь.
— Не пьет теперь, — сказал Патап Максимыч. — Не дают, а пропивать-то нечего… Знаешь что, Аксинья, он тебе
все же брат, не одеть ли его как следует да не позвать ли сюда? Пусть его с нами попразднует. Моя одежа ему как раз по плечу. Синяки-то на роже
прошли, человеком смотрит. Как думаешь?
Чуть не до полночи пировали гости за ужином. Наконец разошлись. Не
все скоро заснули; у всякого своя дума была. Ни сон, ни дрема что-то не
ходят по сеням Патапа Максимыча.
Долго
ходил взад и вперед Патап Максимыч. Мерный топот босых ног его раздавался по горнице и в соседней боковушке. Аксинья Захаровна проснулась, осторожно отворила дверь и, при свете горевшей у икон лампады, увидела ходившего мужа. В красной рубахе,
весь багровый, с распаленными глазами и всклоченными волосами, страшен он ей показался. Хотела спрятаться, но Патап Максимыч заметил жену.
Ушла в свою боковушку Аксинья Захаровна. А Патап Максимыч
все еще
ходил взад и вперед по горнице. Нейдет сон, не берет дрема.
Вольный ход, куда хочешь, и полная свобода настали для недавней заточенницы. Но, кроме часовни и келий игуменьи, никуда не
ходит она. Мерзок и скверен стал ей прекрасный Божий мир. Только в тесной келье, пропитанной удушливым запахом воска, ладана и деревянного масла, стало привольно дышать ей… Где-то вы, кустики ракитовые, где ты, рожь высокая, зыбучая?.. Греховно,
все греховно в глазах молодой белицы…
С первого шага Манефа стала в первом ряду келейниц. Отец отдал ей
все, что назначил в приданое, сверх того щедро оделял дочку-старицу деньгами к каждому празднику. Это доставило Манефе почетное положенье в скиту. Сначала Платонида верховодила ею,
прошел год, другой, Манефа старше тетки стала.
— Да так-то оно так, Максимыч, — отвечала Аксинья Захаровна. — А
все бы лучше, кабы он в подклете обедал и без тебя бы наверх не
ходил… Что ему здесь делать?.. Не веришь ты, кормилец,
все сердечушко изныло у меня…
У Патапа Максимыча в самом деле новые мысли в голове забродили. Когда он
ходил взад и вперед по горницам, гадая про будущие миллионы, приходило ему и то в голову, как дочерей устроить. «Не Снежковым чета женихи найдутся, — тогда думал он, — а
все ж не выдам Настасью за такого шута, как Михайло Данилыч… Надо мне людей богобоязненных, благочестивых, не скоморохов, что теперь по купечеству пошли. Тогда можно и небогатого в зятья принять, богатства на
всех хватит».
— Вот она, — сказал Стуколов, вынимая из дорожного кошеля круглую деревянную коробку с компасом. — Не видывал? То-то… та матка корабли водит, без нее, что в море, что в пустыне аль в дремучем лесу, никак невозможно, потому она
все стороны показывает и сбиться с пути не дает. В Сибири в тайгу без матки не
ходят, без нее беда, пропадешь.
Без малого час времени
прошел, а путники
все еще сидели в осаде.
— Проворь, а ты проворь обедать-то, — торопил племянника дядя Онуфрий, — чтоб у меня
все живой рукой было состряпано… А я покаместь к коням
схожу.
— Кое время дома живем, храм Божий не забываем, оно, пожалуй, хоть не каждо воскресенье
ходим, потому приход далеко, а
все ж церкви не чуждаемся.
Лесники засуетились. Пяти минут не
прошло, как
все уж ехали друг за дружкой по узкой лесной тропе.
— Как не
ходить? И летом
ходим, — отвечал Артемий. — Вдаль, однако, не пускаемся,
все больше по раменям… Бересту дерем, луб. Да уж это иная работа: тут жизнь бедовая, комары больно одолевают.
— Самому быть не доводилось, — отвечал Артемий, — а слыхать слыхал: у одного из наших деревенских сродники в Горах живут [То есть на правой стороне Волги.], наши шабры [Соседи.] девку оттоль брали. Каждый год
ходят в Сибирь на золоты прииски, так они сказывали, что золото только в лесах там находят… На
всем белом свете золото только в лесах.
— Как возможно, любезненькой ты мой!.. Как возможно, чтобы
весь монастырь про такую вещь знал?.. — отвечал отец Михаил. — В огласку таких делов пускать не годится… Слух-то по скиту
ходит, много болтают, да пустые речи пустыми завсегда и остаются. Видят песок, а силы его не знают, не умеют, как за него взяться… Пробовали, как Силантий же, в горшке топить; ну, известно, ничего не вышло; после того сами же на смех стали поднимать, кто по лесу золотой песок собирает.
Как ни хотелось старушке положить конец «мирской», «греховной» беседе, как ни хлопотала она,
ходя вкруг молодых девушек, —
все было напрасно.
И голос Виринеи
все мягче и мягче становился; не
прошло трех-четырех минут, обычным добродушным голосом говорила она пристававшим к ней девицам...
— Не разберешь, — ответила Фленушка. — Молчит
все больше. День-деньской только и дела у нее, что поесть да на кровать. Каждый Божий день до обеда проспала, встала — обедать стала, помолилась да опять спать завалилась. Здесь все-таки маленько была поворотливей. Ну, бывало, хоть к службе
сходит, в келарню, туда, сюда, а дома ровно сурок какой.
Сойдя с паперти, шедшая впереди
всех Манефа остановилась, пропустила мимо себя ряды инокинь и, когда вслед за ними пошла Марья Гавриловна, сделала три шага ей навстречу. Обе низко поклонились друг другу.
— Ну, сватушка, нечего сказать — умел дочку уродить, умел и вырастить. Такой красавицы, такой умницы,
пройди всю Москву насквозь, с огнем не отыщешь.
Но хмель со сном
прошел, а блажь из головы Макара Тихоныча не вылезла, шальная мысль, засев в голову пьяного самодура, ровно клином забита была… «А дай-ка распотешу
всех, — думал, проснувшись и потягиваясь на одинокой постели, Макар Тихоныч, — сам-ка женюсь в самом деле на Марье.
— А видишь ли, матушка, — сказал Пантелей, — третьего дня,
ходивши целый день по хозяйству, зашел я в сумерки в подклет и прилег на полати. Заснул… только меня ровно кто в бок толкнул — слышу разговоры. Рядом тут приказчикова боковуша. Слышу, там говорят, а сами впотьмах… Слышу Стуколова голос и Патапа Максимыча, Дюков тут же был, только молчал
все, и Алексей тут же. Ну и наслышался я, матушка.
— С ума
сошла! —
вся побагровев, вскрикнула Манефа и, строго глядя в глаза казначее, промолвила: — Кто наврал тебе?
Дьячок меня полюбил
И звонить позабыл;
По часовне он
прошел,
Мне на ножку наступил,
Всю ноженьку раздавил;
Посулил он мне просфирок решето:
Мне просфирок-то хочется,
Да с дьячком гулять не хочется.
Полюбил меня молоденький попок,
Посулил мне в полтора рубля платок,
Мне платочка-то хочется…
У Алексея свои думы. Золотой песок не
сходит с ума. «Денег, денег, казны золотой! — думает он про себя. — Богатому везде ширь да гладь, чего захочет,
все перед ним само выкладáется. Ино дело бедному… Ему только на ум какое дело вспадет, и то страшно покажется, а богатый тешь свое хотенье — золотым молотом он и железны ворота прокует. Тугая мошна не говорит, а чудеса творит — крякни да денежкой брякни,
все тебе поклонится,
все по-твоему сделается».
Словом не с кем перекинуться: сестра пó
ходя дремлет, Евпраксеюшка каноны читает, Аксинья Захаровна день-деньской бродит по горницам, охает, хнычет да ключами побрякивает и
все дочерей молиться за тетку заставляет…
Думает день, думает другой, много годов
прошло, а он
все думает, откуда денег на палаты достать.
— Так-то оно так, Пантелей Прохорыч, а
все же гребтится мне, — сказал на то Алексей. — Мало ль что может быть впереди: и Патап Максимыч смертный человек, тоже пóд Богом
ходит… Ну как не станет его, тогда что?.. Опять же, как погляжу я на него, нравом-то больно крутенек он.
— Мало ль промеж людей
ходит слухов! Сто лет живи,
всех не переслушаешь, — сказал Пантелей.
Казаки, что в стары годы по Волге разбоем
ходили,
все барсучью шерсть на шее носили; оттого и были на кровопролитие немилостивы…
— С послезавтраго горянщину помаленьку надо в Городец подвозить, — сказал Патап Максимыч. — По
всем приметам, нонешний год Волга рано
пройдет. Наледь [Вешняя вода поверх речного льда.] коням по брюхо… Кого бы послать с обозом-то?
До праздника с работой управились… Горянщину на пристань свезли и погрузили ее в зимовавшие по затонам тихвинки и коломенки. Разделался Патап Максимыч с делами, как ему и не чаялось. И на мельницах работа хорошо
сошла, муку тоже до праздника
всю погрузили… С Низу письма получены: на суда кладчиков явилось довольно, а пшеницу в Баронске купили по цене сходной. Благодушествует Патап Максимыч, весело встречает великий праздник.
Так и рвется, так и наскакивает на него Аксинья Захаровна. Полымем пышет лицо, разгорается сердце, и порывает старушку костлявыми перстами вцепиться в распухшее багровое лицо родимого братца… А когда-то так любовно она водилась с Микешенькой, когда-то любила его больше
всего на свете, когда-то певала ему колыбельные песенки, суля в золоте
ходить, людям серебро дарить…
— Посмотрю я на тебя, Настасья, ровно тебе не мил стал отцовский дом. Чуть не с самого первого дня, как воротилась ты из обители,
ходишь, как в воду опущенная, и
все ты делаешь рывком да с сердцем… А только молвил отец: «В Комаров ехать» — ног под собой не чуешь… Спасибо, доченька, спасибо!.. Не чаяла от тебя!..
Впереди пошли Василий Борисыч с Назаретою. За ними, рассыпавшись кучками, пересмеиваясь и весело болтая, прыгали шаловливые белицы. Фленушка подзадоривала их запеть мирскую. Но что
сходило с рук игуменьиной любимице и баловнице
всей обители, на то другие не дерзали. Только Марьюшка да Устинья Московка не прочь были подтянуть Фленушке, да и то вполголоса.
Патап Максимыч бросился из горницы. Оказалось, что и самовар на столе и плита разведена. В ожиданьи лекаря Никитишна заранее
все приготовила, и ветошек нарезала, и салфетки для нагреванья припасла, и лед, и горчишники; плита уж двое суток не гасла, самовар со стола не
сходил.
Дня потом не
проходило, чтоб Никифор по нескольку часов не просиживал на дорогой могилке. На девятый день пришли на кладбище покойницу помянуть и, как водится, дерном могилу окласть, а она уж обложена и крест поставлен на ней. Пришли на поминки в двадцатый день, могилка
вся в цветах.
И
ходила про то молва великая, и были говоры многие по
всему Заволжью и по
всем лесам Керженским и Чернораменским.
Все похваляли и возносили Патапа Максимыча за доброе его устроение. Хоть и тысячник, хоть и бархатник, а дочку хороня, справил
все по-старому, по-заветному, как отцами-дедами святорусскому люду заповедано.
А в ту пору молодежи не спалось… Душная, неспокойная дремота, разымчивая нега
всех одолевала. Яр-Хмель по людям
ходил.
Но вот окидывает он глазами — сидят
все люди почтенные, ведут речи степенные, гнилого слова не
сходит с их языка: о торговых делах говорят, о ценах на перевозку кладей, о волжских мелях и перекатах.