Неточные совпадения
И в самом
деле: захотелось бы Патапу Максимычу в головы, давным бы давно безо
всяких угощеньев его целой волостью выбрали, да не того он хочет: не раз откупался, ставя на сходе ведер по пяти зелена вина для угощенья выборщиков.
— А я вот что, Алексеюшка, думаю, — с расстановкой начал Патап Максимыч. — Поговорить бы тебе с отцом, не отпустит ли он тебя ко мне в годы. Парень ты золотой, до
всякого нашего
дела доточный, про токарное
дело нечего говорить, вот хоть насчет сортировки и
всякого другого распоряженья… Я бы тебя в приказчики взял. Слыхал, чать, про Савельича покойника? На его бы место тебя.
Из живой твари только и прыгают по ней длинноносые голенастые кулики, ловя мошек и других толкунов, что о
всякую пору и
днем и ночью роями вьются над лесными болотами…
Сторожь, сторожь, Петрунюшка, сторожь
всякое добро, припасай на черный
день, вырастешь, большой богатей будешь.
— Да вон у товарища моего матка какая-то есть… Шут ее знает!.. — досадливо отозвался Патап Максимыч, указывая на Стуколова. —
Всякие дороги, слышь, знает. Коробочка, а в ней, как в часах, стрелка ходит, — пояснил он дяде Онуфрию… — Так, пустое
дело одно.
— Обидно этак-то, господин купец, — отвечал Артемий. — Пожалуй, вот хоть нашего дядю Онуфрия взять… Такого артельного хозяина
днем с огнем не сыскать… Обо всем старанье держит, обо
всякой малости печется, душа-человек: прямой, правдивый и по всему надежный. А дай-ка ты ему волю, тотчас величаться зачнет, потому человек, не ангел. Да хоша и по правде станет поступать, все уж ему такой веры не будет и слушаться его, как теперь, не станут. Нельзя, потому что артель суймом держится.
Счастливого человека, что вынул клад, враг
день и ночь караулит и на
всякое худое
дело наталкивает…
— Нашему брату этого нельзя, — молвил Патап Максимыч. — Живем в миру, со
всяким народом
дела бывают у нас; не токма с церковниками — с татарами иной раз хороводимся… И то мне думается, что хороший человек завсегда хорош, в какую бы веру он ни веровал… Ведь Господь повелел каждого человека возлюбить.
— Хошь и знал бы, так не сказал, — заметил Стуколов. — Про такие
дела со
всяким встречным не болтают.
— У меня в городу дружок есть, барин, по
всякой науке человек дошлый, — сказал он. — Сем-ка я съезжу к нему с этим песком да покучусь ему испробовать, можно ль из него золото сделать… Если выйдет из него заправское золото — ничего не пожалею, что есть добра, все в оборот пущу… А до той поры, гневись, не гневись, Яким Прохорыч, к вашему
делу не приступлю, потому что оно покаместь для меня потемки… Да!
— Да как же мы без тебя, Яким Прохорыч?.. — заговорил было Патап Максимыч. — С тобой-то бы лучше, ты бы и сам уверился… Дело-то было бы тогда без
всякого сумнения.
— Ну, ну, не серчай, — говорил Патап Максимыч. — Не в ту силу говорено, что не верю тебе… На
всякий случай, опаски ради слово молвилось, потому
дело такое — проносу не любит, надо по тайности.
Сканым
делом называлась вообще
всякая сквозная сетчатая работа.
— Чего краснеть-то? — молвил отец. —
Дело говорю, нечего голову-то гнуть, что кобыла к овсу… Да если б такое
дело случилось, я бы тебя со
всяким моим удовольствием Масляникову отдал: одно слово, миллионеры, опять же и по нашему согласию — значит, по Рогожскому. Это по нашему состоянию
дело не последнее… Ты это должна понимать… Чего глаза-то куксишь?.. Дура!
— Пускай до чего до худого
дела не дойдет, — сказал на то Пантелей, — потому девицы они у нас разумные, до пустяков себя не доведут… Да ведь люди, матушка, кругом, народ же все непостоянный, зубоскал, только бы посудачить им да
всякого пересудить… А к богатым завистливы. На глазах лебезят хозяину, а чуть за угол, и пошли его ругать да цыганить… Чего доброго, таких сплеток наплетут, таку славу распустят, что не приведи Господи. Сама знаешь, каковы нынешние люди.
— Лекарь говорит, — сказала Марья Гавриловна, — что надо отдалить от матушки
всякие заботы, ничем не беспокоить ее… А одной тебе, Фленушка, не под силу
день и ночь при ней сидеть… Надо бы еще кого из молодых девиц… Марьюшку разве?
— Что смыслят эти обительские! — с досадой молвил Патап Максимыч. — Дура на дуре, наперед смерти
всякого уморят… А эта егоза Фленушка, поди, чать, пляшет да скачет теперь без призора-то… Лекарь разве, да не сидит же он
день и ночь у одра болящей.
В поминальные
дни обительские ворота широко, на весь крещеный мир, распахнуты — приди сильный, приди немощный, приди богатый, приди убогий —
всякому за столом место…
По теперешнему гонительному времени надо бы Патапу Максимычу со всеми ладить — большое ль начальство, малое ли, — в черный
день всякое сгодится…
Ох, сударыня Марья Гавриловна, настали
дни, Писанием прореченные: «Искупующе время, яко
дни зли суть…» Тут не гордостью озлоблять, ублажать надо
всякого, поклоняться
всякому — были бы милостивы…
Ну, известное
дело, ходила та старочка безо
всякого паспорта, по простоте…
— Ну как братнино-то письмо да в судейские руки попадет! — по малом времени зачала горевать игуменья. — По такому
делу всякий клочок в тюрьму волочет, а у приказных людей тогда и праздник, как богатого человека к ответу притянут… Как не притянуть им Патапа?.. Матерóй осетер не каждый
день в ихний невод попадает… При его-то спеси, при его-то гордости!.. Да легче ему дочь, жену схоронить, легче самому живому в могилу лечь!.. Не пережить Патапу такой беды!..
— Куда вам с пароходами, сударыня! — возразила Манефа. — И мужчине не
всякому такое
дело к руке приходится.
— Вот уж истинно ангелоподобное пение там было. Стоишь, бывало, за службой-то —
всякую земную печаль отложишь, никакая житейская суета в ум не приходит… Да, велико
дело церковное пение!.. Душу к Богу подъемлет, сердце от злых помыслов очищает…
Извещала брата о грозящих скитам напастях и о том, что на
всякий случай она в городе место под келью покупает… умоляла брата поскорее съездить в «губернию» и там хорошенько да повернее узнать, не пришли ли насчет скитов из Петербурга указы и не ждут ли оттуда больших чиновников по скитским
делам.
Попытать бы сына, расспросить, отчего стало ему невесело, да не отцовское то
дело, не родителю сыну поминать про качели да хороводы и про
всякую мирскую суету.
— Чего галдеть-то, дуй вас горой!.. Коему лешему возрадовались? — задорно крикнул он, засучивая на
всякий случай правый рукав. — Земляки сошлись промеж себя покалякать, а вы — лопнуть бы вам — в чужое
дело поганое свое рыло суете!.. О!.. Рябую б собаку вам на дуван… [Дуван — дележ добычи.] Провалиться бы вам, чертям этаким!.. Подступись только кто — рыло на сторону!..
— Да как вам сказать, Сергей Андреич, — потупляясь, ответил Алексей. — Без
дела, можно сказать, безо
всякого… Сиднем сижу… И концов тому сидению не вижу.
— Не больно далече отсюда, — сказал Сергей Андреич. — У меня на пароходах. Возьму тебя, Алексей Трифоныч, со
всяким моим удовольствием, если только Патап Максимыч отпишет, что расстался с тобой добрым порядком. А без его решенья принять тебя на службу мне нельзя… Сам знаешь, он ведь мне заместо отца… Вот и попрошу я по этому
делу его родительского благословенья, навеки нерушимого, — добродушно подсмеялся Колышкин.
Нарочно спрашивал я письмом Марью Гавриловну, не пожелает ли к тому
делу приставить известного мне надежного человека, да такого, что я бы ручаться готов со
всяким моим удовольствием; да тут вышла неудача.
Подробно объяснил он, в чем будут состоять Алексеевы обязанности. Жалованья положил столько же, сколько получал он у Патапа Максимыча. На харчи особо, на квартиру, на разъезды тоже особую плату назначил.
Всякий новичок в торговом
деле от таких выгодных условий запрыгал бы с радости; Алексей поблагодарил, как водится, но в душе остался недоволен. Не того хотелось ему… Богатства скорей да людского почета!.. Богатства!.. Сейчас же!.. Вынь да положь — хоть по щучьему веленью, как в сказке сказывают…
Там Карпушка пробыл года с четыре, в приказных
делах наторел, и все ему стало с руки: просьбу ль написать,
дело ль в котору надо сторону своротить — на
всякое художество собаку съел.
Брусницу сладить —
дело неважное, и подросток сможет, но клепка кос и зубренье серпов не
всякому зипуну к рукаву подойдет.
И в тот же
день во
всяком дому появляются новые серпы и новые косы. Летошных нет, на придачу булыне пошли. А по осени «масляно рыло» возьмет свое. Деньгами гроша не получит, зато льном да пряжей туго-натуго нагрузит воза, да еще в каждой деревне его отцом-благодетелем назовут, да не то что хлеб-соль — пшенники, лапшенники, пшенницы, лапшенницы на стол ему поставят… Появятся и оладьи, и пряженцы, и курочка с насести, и косушка вина ради почести булыни и знакомства с ним напередки́.
— И то правда, — согласился голова, — без нашей, значит, подписи поверить казначею никак невозможно… Тенетнику-то давеча что летало!.. — задумался он. — Опять же мошка!.. Такого
дня во все лето не бывало! Нет уж, как ни верти, придется до той недели обождать, — решительно сказал Алексею. — И рад бы радехонек… Со
всяким бы моим удовольствием, да сам видишь, какое
дело подошло…
— А вот как, — ответил Василий Борисыч. — Человеку с достатком приглядеться к какому ни на есть месту, узнать, какое
дело сподручнее там завести, да, приглядевшись, и зачинать с Божьей помощью. Год пройдет, два пройдут, может статься, и больше… А как приглядятся мужики к работе да увидят, что дело-то выгодно, тогда не учи их — сами возьмутся…
Всякий промысел так зачинался.
—
Всякому человеку от Бога свое
дело положено, — молвил Василий Борисыч. — Чему обучен, чему навык, тому
делу и должен служить. Да и можно ль мне в торговлю пуститься? Ни привычки, ни сноровки.
— Это так точно, — с довольной улыбкой подтвердил Чапурин. — Сам тех мыслей держусь. Складчи́на последнее
дело… Нет того лучше, как
всякий Тит за себя стоит… А эти нонешни акции, да компании, да еще пес их знает какие там немецкие штуки — всем им одна цена: наплевать.
— Ну, теперь
делу шабáш, ступай укладывайся, — сказал Патап Максимыч. — Да смотри у меня за Прасковьей-то в оба, больно-то баловаться ей не давай. Девка тихоня, спать бы ей только, да на то полагаться нельзя — девичий разум, что храмина непокровенна, со
всякой стороны ветру место найдется… Девка молодая, кровь-то играет — от греха, значит, на вершок, потому за ней и гляди… В лесах на богомолье пущай побывает, пущай и в Китеж съездит, только чтоб, опричь стариц, никого с ней не было, из моло́дцов то есть.
— Не диковина, а чудное Божие
дело, — сказал на то грамотей. — Те столбы, что в небе «багрецами наливаются», сходятся и расходятся, не другое что, как праведных молитва… Кто таковы те праведники, в коем месте молятся, нам, грешным, знать не дано, но в поучение людям, ради спасения душ наших,
всякому дано телесными очами зрети, как праведная молитва к Богу восходит…
— Вестимо не послушают, тоже ведь доход, — согласилась мать Таисея. — Да мне-то уж больно жаль старицу… Шутка ли в самом
деле, два года не видались, да еще и третий не свидятся… До
всякого доведись, Ираидушка…
Села Фленушка. Степенный, думчивый вид на себя приняла. Не узнать первую заводчицу на
всякие вольности, не узнать шаловливую баловницу строгой игуменьи, не узнать разудалую белицу, от нее же во святой обители чуть не каждый
день сыр-бор загорается.
А через шесть токмо
дней по поставлении от
всякого священнодейства запретил, понеже при вступлении во священный сан тот Спиридоний утаил, что был в Малиноостровском монастыре [Черниговской губернии.] иноком у единоверцев и тамо, отрекшись древлего благочестия, волею давал никонианам подписку в отступлении от правоверия.
— Теперича на рыбных ватагах саратовцы в силу пошли, отбивают у нас рыбную часть, — продолжал Смолокуров. — Потому-то
всякому здешнему тысячнику и советовал бы я этим
делом заняться, поднять бы да поддержать дедовские промысла́, не отдавать их саратовцам… да и выгодно. Что вы, Патап Максимыч, нá это скажете?
— А ты лучше женись, да остепенись, дело-то будет вернее, — сказала на то Таисея. —
Всякому человеку свой предел. А на иноческое
дело ты не сгодился. Глянь-ко в зеркальце-то, посмотри-ка на свое обличье. Щеки-то удалью пышут, глаза-то горят — не кафтырь с камилавкой, девичья краса у тебя на уме.