Неточные совпадения
Елфимовский пряничник девочку сдал на часовенном дворе старице Салоникее. Большая была начетчица та черница — строгая постница,
великая ревнительница по древлему благочестию: двенадцать попов на своем веку от церкви в
раскол сманила. И тем также по бозе ревновала, чтоб городецких подкидышей непременно посолонь в старую веру крестить.
Мать Лариса доказывать стала, что не нам, дескать, о таком
великом деле рассуждать, каков бы, дескать, Коряга ни был, все же законно поставлен в попы, а Филарета: «
Коли, говорит, такого сребролюбца владыко Софроний поставил, значит-де, и сам он того же поля ягода, недаром-де молва пошла, что он святыней ровно калачами на базаре торгует».
Пущай его маленько повеличается, а уж я жива быть не хочу,
коли не будешь ты у нас в скиту
Великим постом, не то весною».
Делать нечего — писарь
велик человек, все у него в руках, а руки на то и привешены, чтобы посулы да подносы от людей принимать. Поклонились гривной с души воскормленнику… Что делать? Поневоле к полю,
коли лесу нет… Взял деньги Морковкин — не поморщился да, издеваясь, примолвил старосте...
— Мать Юдифа во всем со мной согласна, а за ней и все Улангерски обители пойдут, — сказала Манефа. — А
коли сказать тебе, друг мой, откровенно, сама-то я сильно еще колеблюсь… Ни на что решиться не могу… Ум раздвоенный, а дело
великое!.. Колеблюсь!.. Себя-то бы вечно не погубить, да и других бы в напасть не ввести.
—
Коли крадено живое — с
великой радостью, а не живой товар, так милости просим от нас подальше, — сказал Федор Афанасьев.
— Будь покоен, почтенный, все это в наших руках, завсегда это можем, — отвечал Федор. — Восьэтто [Восьэтто, или восейка, — недавно, на днях, намедни.] мы одним днем две самокрутки спроворили… Четыре тройки, говоришь?.. Можно… Парней десяток?.. И это можно…
Велику ль погоню-то ждешь?..
Кольев не припасти ли, аль одним кулаком расправимся?
— Зачем
колья, — сказал Самоквасов. — Коль и будет погоня, так не
великая… Да и то разве бабы одни, — прибавил он усмехаясь.
Неточные совпадения
— Вот, вот этак же, ни дать ни взять, бывало, мой прежний барин, — начал опять тот же лакей, что все перебивал Захара, — ты, бывало, думаешь, как бы повеселиться, а он вдруг, словно угадает, что ты думал, идет мимо, да и ухватит вот этак, вот как Матвей Мосеич Андрюшку. А это что,
коли только ругается!
Велика важность: «лысым чертом» выругает!
— Да как же, батюшка, Илья Ильич, я распоряжусь? — начал мягким сипеньем Захар. — Дом-то не мой: как же из чужого дома не переезжать,
коли гонят? Кабы мой дом был, так я бы с
великим моим удовольствием…
— Да притом, — продолжал он, — и мужики-то плохие, опальные. Особенно там две семьи; еще батюшка покойный, дай Бог ему царство небесное, их не жаловал, больно не жаловал. А у меня, скажу вам, такая примета:
коли отец вор, то и сын вор; уж там как хотите… О, кровь, кровь —
великое дело! Я, признаться вам откровенно, из тех-то двух семей и без очереди в солдаты отдавал и так рассовывал — кой-куды; да не переводятся, что будешь делать? Плодущи, проклятые.
— Это, конечно, главная линия
раскола, — продолжал Радеев еще более певуче и мягко. — Но намечается и еще одна, тоже полезная: заметны юноши, которые учатся рассуждать не только лишь о печалях народа, а и о судьбах российского государства, о
Великом сибирском пути к Тихому океану и о прочем, столь же интересном.
— Вы, Тимофей Степанович, правильно примечаете: в молодом нашем поколении
велик назревает
раскол. Надо ли сердиться на это? — спросил он, улыбаясь янтарными глазками, и сам же ответил в сторону редактора: