Неточные совпадения
— Пущу я вас ночью, с девками!.. Как же!.. С ума своротила, Настенка!
Ваше ль
дело гулять за околицей?
— Да за что ж это,
ваше благородие? — спросил Трифон Лохматый. — Кажись, за сыном дурных
дел не видится.
— Да как
вашей милости будет угодно, — отвечал Алексей. — Я бы до Михайлова
дня, а коли милость будет, так до Николы…
— Без тебя знаю, что моя, — слегка нахмурясь, молвил Патап Максимыч. — Захочу, не одну тысячу народу сгоню кормиться… Захочу, всю улицу столами загорожу, и все это будет не твоего бабьего ума
дело.
Ваше бабье
дело молчать да слушать, что большак приказывает!.. Вот тебе… сказ!
— Знатное винцо, — сказал Данило Тихоныч, прихлебывая лафит. — Какие у вас кушанья, какие вина, Патап Максимыч! Да я у Стужина не раз на именинах обедывал, у нашего губернатора в царские
дни завсегда обедаю — не облыжно доложу вам, что
вашими кушаньями да
вашими винами хоть царя потчевать… Право, отменные-с.
— Вот, Авдотьюшка, пятый год ты, родная моя, замужем, а деток Бог тебе не дает… Не взять ли дочку приемную, богоданную? Господь не оставит тебя за добро и в сей жизни и в будущей… Знаю, что достатки
ваши не широкие, да ведь не объест же вас девочка… А может статься, выкупят ее у тебя родители, — люди они хорошие, богатые, деньги большие дадут, тогда вы и справитесь… Право, Авдотьюшка, сотвори-ка доброе
дело, возьми в дочки младенца Фленушку.
— На добром слове покорно благодарим, Данило Тихоныч, — отвечал Патап Максимыч, — только я так думаю, что если Михайло Данилыч станет по другим местам искать, так много девиц не в пример лучше моей Настасьи найдет. Наше
дело, сударь, деревенское, лесное. Настасья у меня, окроме деревни да скита, ничего не видывала, и мне сдается, что такому жениху, как Михайло Данилыч, вряд ли она под стать подойдет, потому что не обыкла к
вашим городским порядкам.
— Ты,
ваше степенство, неделями считай; мы ведь люди неграмотные — считать по
дням не горазды, — говорила артель.
А коли какое стороннее
дело подойдет, вот хоть бы
ваше, тут он ни при чем, тут уж артель что хочет, то и делает.
— Нечего и толковать, — отвечал Патап Максимыч. — Такого благолепия сроду не видал. У нас, в Городецкой часовне, супротив
вашей — плевое
дело.
За известие даем
вашему благородию, что мимошедшего септемврия в седьмый
день проживавший в нашем убогом братстве более тринадцати годов схимник Агапит от сея временныя жизни в вечныя кровы преселися…
Да вот что, матушка, доложу я тебе: намедни встретилась я с матерью Меропеей от Игнатьевых, так она говорит, что на Евдокеин
день выйдет им срок въезжу держать, а как, дескать, будет собранье, так, говорит, беспременно на
вашу обитель очередь наложим: вы, говорит, уж сколько годов въезжу не держите.
По сем возвещаем любви
вашей о Божием посещении, на дом наш бывшем, ибо сего января в 8
день на память преподобного отца нашего Георгия Хозевита возлюбленнейший сын наш Герасим Никитич от сего тленного света отъиде и преселися в вечный покой.
И вам бы его поминати на двадцатый и на сороковой
день, полугодовыя памяти творити, и вписати бы его в сенаник и вечно поминати его, а в
день кончины его и на тезоименитство, 4-го марта, кормы ставить: по четыре яствы горячих и квасы сыченые, и кормити, опричь обительских, и сирот, которые Бога ради живут в ските
вашем.
Когда мы виделись с вами, матушка, последний раз у Макарья в прошедшую ярмарку в лавке нашей на Стрелке, сказывал я
вашей чести, чтобы вы хорошенько Богу молились, даровал бы Господь мне благое поспешение по рыбной части, так как я впервые еще тогда в рыбную коммерцию попал и оченно боялся, чтобы мне в карман не наклали, потому что доселе все больше по подрядной части маялся, а рыба для нас было
дело закрытое.
А мы с Варенькой каждый
день вас поминаем, как летось гостили в
вашей обители и уж так вами были обласканы, и уж так всем были удовольствованы, что остается только Богу молиться, чтоб и еще когда сподобил в
вашем честном пребывании насладиться спасительною
вашею беседой.
Так вот какое мое
дело, далеко не то, что
ваше, Марья Гавриловна…
— А боится — верно говорю… С
вашим братцем, что ли,
дела у него, — вот он вас и боится.
—
Дело не худое, — молвил Патап Максимыч. — Лекарь больше
вашей сестры разумеет… — И, немного помолчав, прибавил: — Спосылать бы туда, что там?
— Сколько будет угодно вам, матушка, столько под
вашим кровом и проживу, — сказал он. —
Дело в самом
деле таково, что надо об нем подумать да и подумать. А чтоб мне у вас не напрасно жить, благословите в часовне подьячить.
— Таких певиц, какие у вас, матушка, подобраны, — обучать
дело не мудрое, — с скромным и ласкающим выраженьем в лице ответил Василий Борисыч. — Хороши певицы в Оленеве, а до
ваших далеко им…
— А вы на то не надейтесь, работайте без лени да без волокиты, — молвила Манефа. — Не долго спите, не долго лежите, вставайте поране, ложитесь попозже,
дело и станет спориться… На
ваши работы долгого времени не требуется, недели в полторы можете все исправить, коли лениться не станете… Переходи ты, Устинья, в келью ко мне, у Фленушки в горницах будете вместе работать, а спать тебе в светелке над стряпущей… Чать, не забоишься одна?.. Не то Минодоре велю ложиться с тобой.
— По родству у них и
дела за едино, — сказала Манефа. — Нам не то дорого, что Громовы с Дрябиными да с
вашими москвичами епископство устрояли, а то, что к знатным вельможам вхожи и, какие бы по старообрядству
дела ни были, все до капельки знают… Самим Громовым писать про те
дела невозможно, опаску держат, так они все через Дрябиных… Поди, и тут о чем-нибудь извещают… Читай-ка, Фленушка.
— Мало ль чего не плетут
ваши бабьи языки, — строго промолвил жене Трифон Лохматый. — Не слыша слышат, не видя видят, а вестей напустят, смóтницы, что ни конному, ни пешему их не нагнать, ни царским указом их не поворотить… Пуговицы вам бы на губы-то пришить… Нечего тут!.. Спать ступайте, не мешайте нам про
дело толковать.
— Не взыщите Христа ради,
ваше благородие, — испуганным голосом сказал Алексей, снимая шапку и отвешивая низкие поклоны. — Наше
дело деревенское. Мне и теперь не в примету, где тут колокольчик висит…
— Помилуйте,
ваше степенство, возможно ль про такие
дела без пути разговаривать? Слава Богу — не махонький, могу понимать, — ответил Алексей.
— Никаких нет,
ваше степенство, да никогда и не бывало, — ответил Алексей. — А насчет того, чтобы к суду, тоже ничего не знаю… Не проведал ли разве Карп Алексеич, что я тогда по
вашему приказу на Ветлугу ездил?.. А как теперича тут
дело завязалось, так не на этот ли он счет намекает…
— В сказках не сказывают и в песнях не поют, — молвил Василий Борисыч, — а на
деле оно так. Посмотрели б вы на крестьянина в хлебных безлесных губерниях… Он домосед, знает только курные свои избенки. И если б его на ковре-самолете сюда, в
ваши леса перенесть да поставить не у вас, Патап Максимыч, в дому́, а у любого рядового крестьянина, он бы подумал, что к царю во дворец попал.
— За любовь благодарим покорно, Петр Степаныч, за доброе
ваше слово, — с полным поклоном сказала мать Таисея. — Да вот что, мои дорогие, за хлопотами да за службой путем-то я с вами еще не побеседовала, письма-то едва прочитать удосужилась… Не зайдете ль ко мне в келью чайку испить — потолковали б о делах-то…
Неужто во столько времени
ваши московские не могли изобрать времени, чтоб о столь великом
деле во всей подробности известными сделать нас?..
— Жестоки́ слова
ваши, матушка, — молвил сильно смущенный Василий Борисыч. — Не поскорбите на меня, а доложу я вам, что такое
ваше мнение насчет попечителей и старейших членов нашего общества весьма несправедливо… Позвольте разъяснить все
дело, как оно было доселе и как теперь идет.
— Сумнителен, — молвила Манефа. — И прежде я не раз говорила тебе, что насчет этого
дела мы пока еще ни на что не решились, колеблемся… По времени увидим, что за человек
ваш хваленый Антоний. А не увидим, так услышим об его действиях. Чего доброго, такой же еще будет, что Софрон. Таких нам не надо.
— Спáсенница, что ли, она разъезжать-то по
вашим праздникам! — говорил он сестре. — Слава Богу, девка не стрижена, не стать ей по
вашим бабьим соборам шататься… Здесь
дело другое, у тетки в гостинах, а в Шарпане незачем быть.
— И ныне, как подумаю я о таких
ваших обстоятельствах, — продолжал московский посланник, — согласен я с вами, матушка, что не время теперь вам думать об архиепископе. Пронесется гроза — другое
дело, а теперь точно нельзя. За австрийской иерархией наблюдают строго, а если узнают, что вы соглашаетесь, пожалуй, еще хуже чего бы не вышло.
— Надивиться не могу
вашей мудрости, матушка, — подхватил московский посол. — Какая у вас во всем прозорливость, какое во всех
делах благоразумие! Поистине, паче всех человек одарил вас Господь дарами своей премудрости…
— Невдогад мне было, Флена Васильевна. Простите великодушно, — молвил Василий Борисыч. — Услыхал
ваши голоса, захотелось маленько ночным
делом побеседовать.
— Не беспокойтесь, матушка, — уговаривал Манефу Василий Борисыч. —
Дело к порядку ведется, к лучшему… Могу ль подумать я, что из
вашей обители меня выгоняют?.. Помилуйте!.. Ни с чем даже несообразно, и мне оченно удивительно, что вы об этом беспокоитесь. Я, с своей стороны, очень рад маленько погостить у матушки Таисеи.
—
Делом и говорю, — высокомерно ответил Сушило. — Слыхал, чай, что не
вашему брату, лесному мужику, чета, московских первостатейных по дальним городам разослали: Гучкова, Стрелкова, Егора Кузьмина.
— Со всячинкой,
ваше степенство, — улыбаясь, ответил Груздок. — Известно
дело, что поп, что кот, не поворча, и куска не съест.
— А, нет, не говорите!.. Не говорите этого!.. — сказал отец Родион. — В добром
деле не должно раскаиваться… Нет, уж вы их привозите… Уж сделайте такое
ваше одолжение!.. Параскевой, кажись, невесту-то звать. Старшая-то Анастасия была, да померла у пса смердящего!..
— Попозже-то лучше бы. Не столь видно, — сказал Сушило. — Хотя при нашем храме стороннего народа, опричь церковного клира, никого не живет, однако ж все-таки лучше, как попозднее-то приедете. В сумерки этак, в сумерки постарайтесь… Потому, ежели
днем венчать, так, увидевши
ваш поезд, из деревень вылезут свадьбу глядеть. А в таком
деле, как наше, чем меньше очевидцев, тем безопаснее и спокойнее… Погоню за собой чаете?
— На Петров
день у Манефы гостили мы, — зачал опять Патап Максимыч. — Не обессудьте, Марья Гавриловна, в
вашем домике приставали: я, да кум Иван Григорьевич, удельный голова, да Марка Данилыч Смолокуров, — не изволите ли знать?
— Может, от отца Михаила которы получали, — язвительно улыбнувшись, промолвил он. — Ихнее
дело кончается, — прибавил он как бы мимоходом, — всех
ваших приятелей в каторгу.