Неточные совпадения
Так говорят за Волгой. Старая там Русь, исконная, кондовая. С той поры как зачиналась земля Русская, там чуждых насельников не бывало. Там Русь сысстари на чистоте стоит, — какова
была при прадедах, такова хранится до наших
дней. Добрая сторона, хоть и смотрит сердито на чужа́нина.
Заволжанин без горячего спать не ложится, по воскресным
дням хлебает мясное, изба у него пятистенная, печь с трубой; о черных избах да соломенных крышах он только слыхал, что
есть такие где-то «на Горах» [«Горами» зовут правую сторону Волги.].
Была своя красильня посуду красить, на пять печей; чуть не круглый год
дело делала.
Посчитал, посчитал, раскинул умом-разумом, видит — по́ставка
будет с руки: расшива без
дела, бурлаки недороги, паводок девять четвертей.
«Вот принес незваного-непрошо́ного», — тихонько меж собой поговаривают, — а дело-то у них с другими
было полажено.
— Тем и лучше, что хорошего отца дочери, — сказала Аксинья Захаровна. — Связываться с теми не след. Сядьте-ка лучше да псалтырь ради праздника Христова почитайте. Отец скоро с базара приедет, утреню
будем стоять; помогли бы лучше Евпраксеюшке моленну прибрать… Дело-то не в пример
будет праведнее, чем за околицу бегать. Так-то.
Патап Максимыч
дела свои на базаре кончил ладно. Новый заказ, и большой заказ, на посуду он получил, чтоб к весне непременно выставить на пристань тысяч на пять рублей посуды, кроме прежде заказанной; долг ему отдали, про который и думать забыл; письма из Балакова получил: приказчик там сходно пшеницу купил,
будут барыши хорошие; вечерню выстоял, нового попа в служении видел; со Снежковым встретился, насчет Настиной судьбы толковал;
дело, почитай, совсем порешили. Такой ладный денек выпал, что редко бывает.
Удачно проведя
день, Чапурин
был в духе и за чаем шутки шутил с домашними. По этому одному видно
было, что съездил он подобру-поздорову, на базаре сделал оборот хороший; и все у него клеилось, шло как по маслу.
Осерчал Сушила, пригрозил хозяину: «Помни, говорит, ты это слово, Патап Максимыч, а я его не забуду, — такое
дело состряпаю, что бархатный салоп на собольем меху станешь дарить попадье, да уж поздно
будет, не возьму».
Тревога
была напрасна. Помолились за утреней как следует и часы, не расходясь, прочитали. Патап Максимыч много доволен остался пением дочерей и потом чуть не целый
день заставлял их
петь тропари Богоявленью.
И умен же Алеша
был, рассудлив не по годам, каждое
дело по крестьянству не хуже стариков мог рассудить, к тому же грамотой Господь его умудрил.
Был слух, что Чапурин цены дает хорошие, что
дело у него наспех, сам-де не знает, успеет ли к сроку заподряженный товар поставить.
Самый первый токарь, которым весь околоток не нахвалится, пришел наниматься незваный, непрошеный!.. Не раз подумывал Чапурин спосылать в Поромово к старику Лохматому — не отпустит ли он, при бедовых
делах, старшего сына в работу, да все отдумывал… «Ну, а как не пустит, да еще после насмеется, ведь он, говорят, мужик крутой и заносливый…» Привыкнув жить в славе и почете, боялся Патап Максимыч посмеху от какого ни на
есть мужика.
— Да как вашей милости
будет угодно, — отвечал Алексей. — Я бы до Михайлова
дня, а коли милость
будет, так до Николы…
Манефа, напившись чайку с изюмом, —
была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают, по скольку кафизм в
день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела речь на то, что у них в скиту большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
Никто
дел не захочет вести с ним; кредиту не
будет, разорвется с покупателями.
Завела
было игуменья у Жжениных такое новшество: на супрядках «пролог» читать, жития святых того
дня.
— Без тебя знаю, что моя, — слегка нахмурясь, молвил Патап Максимыч. — Захочу, не одну тысячу народу сгоню кормиться… Захочу, всю улицу столами загорожу, и все это
будет не твоего бабьего ума
дело. Ваше бабье
дело молчать да слушать, что большак приказывает!.. Вот тебе… сказ!
— Какой же грех, — сказала мать Манефа, — лишь бы
было заповеданное. И у нас порой на мирских людей мясное стряпают, белицам тоже ину пору. Спроси дочерей, садились ли они у меня на обед без курочки аль без говядины во
дни положеные.
— Слушай же, Аксинья, — продолжал Патап Максимыч, — народу чтоб вдоволь
было всего: студень с хреном, солонина, щи со свежиной, лапша со свининой, пироги с говядиной, баранина с кашей. Все чтоб
было сготовлено хорошо и всего
было бы вдосталь. За вином спосылать, ренского непьющим бабам купить. Пантелей обделает. Заедок девкам да подросткам купить: рожков, орехов кедровых, жемков, пряников городецких. С завтрашнего
дня брагу варить да сыченые квасы ставить.
— Получай.
Дели поровну: на пять обителей по пяти целковых. Пускай их
едят блины на Масленице. Подлей чайку-то, Захаровна. А ты, Фленушка, что не
пьешь?
Пей, сударыня: не хмельное, не вредит.
На другой
день после того у Чапуриных баню топили. Хоть
дело было и не в субботу, но как же приехавших из Комарова гостей в баньке не попарить? Не по-русски
будет, не по старому завету. Да и сам Патап Максимыч такой охотник
был попариться, что ему хоть каждый
день баню топи.
Провозился он с этим
делом долго; все токари по своим местам разошлись, и токарни
были на запоре.
— Ради милого и без венца нашей сестре не жаль себя потерять! — сказала Фленушка. — Не тужи… Не удастся свадьба «честью», «уходом» ее справим…
Будь спокоен, я за
дело берусь, значит,
будет верно… Вот подожди, придет лето: бежим и окрутим тебя с Настасьей… У нее положено, коль не за тебя, ни за кого нейти… И жених приедет во двор, да поворотит оглобли, как несолоно хлебал… Не вешай головы, молодец, наше от нас не уйдет!
Кто говорил, что, видно, Патапу Максимычу в волостных головах захотелось сидеть, так он перед выборами мир задабривает, кто полагал, не
будет ли у него в тот
день какой-нибудь «помочи» [«Пóмочью», иначе «тóлокой», называется угощенье за работу.
— А баба-то, пожалуй, и правдой обмолвилась, — сказал тот, что постарше
был. — Намедни «хозяин» при мне на базаре самарского купца Снежкова звал в гости, а у того Снежкова сын
есть, парень молодой, холостой; в Городце частенько бывает. Пожалуй, и в самом
деле не свадьба ль у них затевается.
Выслушав, в чем
дело, не заходя к тетке, к которой
было из-за двух верст приходила покланяться, чтобы та ей разбитую кринку берестой обмотала, побежала домой без оглядки, точно с краденым.
— Сорвалось! — сквозь зубы молвил Алексей и бросил испорченную чашку в сторону. Никогда с ним такого греха не бывало, даже и тогда не бывало, как, подростком
будучи, токарному
делу учился. Стыдно стало ему перед токарями. По всему околотку первым мастером считается, а тут, гляди-ка,
дело какое.
— А ты вот что скажи ему, чтобы
дело поправить, — говорила Фленушка. — Только слез у тебя и следов чтобы не
было… Коли сам не зачнет говорить, сама зачинай, пригрози ему, да не черной рясой, не иночеством…
— Не в том
дело, — отвечала Фленушка. — То хорошо, что, живучи с тобой, легче мне
будет свести вас. Вот я маленько подумаю да все и спроворю.
Это — похищение девушки из родительского дома и тайное венчанье с нею у раскольничьего попа, а чаще в православной церкви, чтоб
дело покрепче связано
было.
— Сохрани тебя Господи и помилуй!.. — возразила Фленушка. — Говорила тебе и теперь говорю, чтоб про это
дело, кроме меня, никто не знал. Не то
быть беде на твоей голове.
— Как отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук
дело, слушайся только меня да не мешай. Ты вот что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам в обитель гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше
будет.
— Чтоб отец твоих слез не видал, — повелительно сказала Фленушка. — Он крут, так и с ним надо
быть крутой.
Дело на хорошей дороге, не испорть. А про Алексея отцу сказать и думать не моги.
— И в самом
деле: полно, — сказала Фленушка. — Спать пора, кочета [Петухи.] полночь
пели. Прощай, покойной ночи, приятный сон. Что во сне тебе увидать?..
Народ, что у него работал, не сподручен к такому
делу: иной и верен
был, и человек постоянный, да по посуденной части толку не смыслит, а у другого и толк
был в голове, да положиться на него боязно.
— Значит — наше
дело выгорает, — сказала Фленушка. — С места мне не сойти, коль не
будешь ты у Патапа Максимыча в зятьях жить. Ступай, — сказала она, отворив дверь в светелку и втолкнув туда Алексея, — я покараулю.
Пяти годов ей не минуло, как родитель ее, не тем
будь помянут, в каких-то воровских
делах приличился и по мирскому приговору в солдаты
был сдан, а мать, вскоре после того как забрали ее сожителя, мудрено как-то померла в овраге за овинами, возвращаясь в нетопленую избу к голодному ребенку
Ругался мир ругательски, посылал ко всем чертям Емельяниху, гроб безо
дна, без покрышки сулил ей за то, что и жить путем не умела и померла не путем: суд по мертвому телу навела на деревню… Что гусей
было перерезано, что девок да молодок к лекарю да к стряпчему
было посылано, что исправнику денег
было переплачено! Из-за кого ж такая мирская сухота? Из-за паскуды Емельянихи, что не умела с мужем жить, не умела в его
делах концы хоронить, не умела и умереть как следует.
Я старуха старая, в эти
дела вступаться не могу, а ты свекра должна почитать, потому что он всему дому голова и тебя
поит, кормит из милости».
Пошел повар в тысяче рублях, но знающие люди говорили, что тузу не грех бы
было и подороже Петрушку поставить, потому что
дело свое он знал на редкость: в Английском клубе учился, сам Рахманов [Известный московский любитель покушать, проевший несколько тысяч душ крестьян.] раза два его одобрял.
И, бывало, во время таких гостин уж никак невозможно
было уговорить старушку, чтобы она каждый
день обеда не стряпала.
— Так… Так
будет, — сказала Никитишна. — Другой год я в Ключове-то жила, как Аксиньюшка ее родила. А прошлым летом двадцать лет сполнилось, как я домом хозяйствую… Да… Сама я тоже подумывала, куманек, что пора бы ее к месту. Не хлеб-соль родительскую ей отрабатывать, а в девках засиживаться ой-ой нескладное
дело.
Есть ли женишок-от на примете, а то не поискать ли?
— Уж я лаской с ней: вижу, окриком не возьмешь, — сказал Патап Максимыч. — Молвил, что про свадьбу год целый помину не
будет, жениха, мол, покажу, а год сроку даю на раздумье. Смолкла моя девка, только все еще невеселая ходила. А на другой
день одумалась, с утра бирюком глядела, к обеду так и сияет, пышная такая стала да радостная.
— И то по ней все говорю, — отвечал Патап Максимыч. — Боюся, в самом
деле не наделала бы чего. Голову, кумушка, снимет!.. Проходу тогда мне не
будет.
Сказывал людям Никифор Захарыч, что по торговым
делам разъезжает, а на самом
деле из кабака в кабак метался, только на разуме и
было что гульба да бражничанье.
Загулял раз с ней Микешка,
пили без просыпу три
дня и три ночи, а тут в Скоробогатово «проезжающий священник» наехал, то
есть, попросту сказать, беглый раскольничий поп.
— Ну, — крикнул Микешка с горьким чувством целовальнику, — так, видно,
делу и
быть. Владей, Фаддей, моей Маланьей!.. А чапуруху, свояк, поставь… Расшибем полштофика!..
Выпьем!.. Плачу я… Гуляем, Мавра Исаевна!.. А ну-ка, отрежь печенки… Ишь черт какой, дома, небойсь, такой не стряпала!.. Эх, погинула вконец моя головушка!..
Пой песню, Маврушка, ставь вина побольше, свояк!
Пропившийся Никифор занялся волчьим промыслом, но
дела свои и тут неудачно повел. Раз его на баране накрыли, вдругорядь на корове. Последний-то раз случилось неподалеку от Осиповки. Каково же
было Патапу Максимычу с Аксиньей Захаровной, как мимо дому их вели братца любезного со звоном да с гиканьем, а молодые парни «волчью песню» во все горло припевали...
— Он тяте по торговле хорош, — с усмешкой молвила Настя. —
Дела, вишь, у него со стариком какие-то
есть; ради этих делов и надо ему породниться… Выдавай Парашу: такая же дочь!.. А ей все одно: хоть за попа, хоть за козла, хоть бы дубовый пень. А я не из таковских.