Неточные совпадения
Один из самых крупных тысячников жил за Волгой в деревне Осиповке. Звали его Патапом Максимычем, прозывали Чапуриным. И отец так звался и дедушка. За Волгой и у крестьян родовые прозванья ведутся, и даже свои родословные
есть, хотя ни в шестых, ни в
других книгах они и не писаны. Край старорусский, кондовый, коренной, там родословные прозвища встарь бывали и теперь в обиходе.
Две крупчатки у него в Красной Рамени
было, одна о восьми,
другая о шести поставах.
«Вот принес незваного-непрошо́ного», — тихонько меж собой поговаривают, — а дело-то у них с
другими было полажено.
Родные дочери тоже на возрасте
были: старшей, Настасье, восьмнадцать минуло,
другая, Прасковья, годом
была помоложе.
А Патап Максимыч любил на досуге душеспасительных книг почитать, и куда как любо
было сердцу его родительскому перечитывать «Златоструи» и
другие сказанья, с золотом и киноварью переписанные руками дочерей-мастериц.
У того приказчика на
другом хуторе
будет ему подначальный.
— Кто тебе про сговор сказал? — ответил Патап Максимыч. — И на разум мне того не приходило. Приедут гости к имениннице — вот и все. Ни смотрин, ни сговора не
будет; и про то, чтоб невесту пропить, не
будет речи. Поглядят
друг на дружку, повидаются, поговорят кой о чем и ознакомятся, оно все-таки лучше. Ты покаместь Настасье ничего не говори.
Верстах в пяти от Осиповки, среди болот и перелесков, стоит маленькая, дворов в десяток, деревушка Поромово. Проживал там удельный крестьянин Трифон Михайлов, прозвищем Лохматый. Исправный мужик
был: промысел шел у него ладно, залежные деньжонки водились. По
другим местам за богатея пошел бы, но за Волгой много таких.
Было у Трифона двое сыновей, один работник матерый,
другой только что вышел из подростков, дочерей две девки.
Другая послушница, привезенная Манефой в Осиповку, Анафролия,
была простая крестьянская девка.
Это
была из себя больно некрасивая, рябая, неуклюжая как ступа, зато здоровенная девка, работала за четверых и ни о чем
другом не помышляла, только бы сытно пообедать да вечером, поужинав вплотную, выспаться хорошенько.
Манефа, напившись чайку с изюмом, —
была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают, по скольку кафизм в день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела речь на то, что у них в скиту большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а
другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
— Слушай, тятя! За того жениха, что сыскал ты, я не пойду… Режь меня, что хочешь делай…
Есть у меня
другой жених… Сама его выбрала, за
другого не пойду… Слышишь?
На
другой день после того у Чапуриных баню топили. Хоть дело
было и не в субботу, но как же приехавших из Комарова гостей в баньке не попарить? Не по-русски
будет, не по старому завету. Да и сам Патап Максимыч такой охотник
был попариться, что ему хоть каждый день баню топи.
Пошла Аксинья Захаровна в
другую боковушку, к Параше. Там Фленушка сидела за пяльцами, вышивая пелену, а Параша на мотовиле шерсть разматывала. Фленушка
пела скитскую песню, Параша ей подтягивала...
Тут
были разных сортов чашки, от крошечных, что рукой охватить, до больших, в полведра и даже чуть не в целое ведро; по лавкам стояли ставешки, блюда, расписные жбаны и всякая
другая деревянная утварь.
Народ, что у него работал, не сподручен к такому делу: иной и верен
был, и человек постоянный, да по посуденной части толку не смыслит, а у
другого и толк
был в голове, да положиться на него боязно.
— Плату положил бы я хорошую, ничем бы ты от меня обижен не остался, — продолжал Патап Максимыч. — Дома ли у отца стал токарничать, в людях ли, столько тебе не получить, сколько я положу. Я бы тебе все заведенье сдал: и токарни, и красильни, и запасы все, и товар, — а как на Низ случится самому сплыть аль куда в
другое место, я б и дом на тебя с Пантелеем покидал. Как при покойнике Савельиче
было, так бы и при тебе. Ты с отцом-то толком поговори.
— Так… Так
будет, — сказала Никитишна. —
Другой год я в Ключове-то жила, как Аксиньюшка ее родила. А прошлым летом двадцать лет сполнилось, как я домом хозяйствую… Да… Сама я тоже подумывала, куманек, что пора бы ее к месту. Не хлеб-соль родительскую ей отрабатывать, а в девках засиживаться ой-ой нескладное дело.
Есть ли женишок-от на примете, а то не поискать ли?
— Уж я лаской с ней: вижу, окриком не возьмешь, — сказал Патап Максимыч. — Молвил, что про свадьбу год целый помину не
будет, жениха, мол, покажу, а год сроку даю на раздумье. Смолкла моя девка, только все еще невеселая ходила. А на
другой день одумалась, с утра бирюком глядела, к обеду так и сияет, пышная такая стала да радостная.
И у того и у
другого работника Христа ради просил он гривенничек опохмелиться, но от Патапа Максимыча
было строго-настрого заказано: ни под каким видом гроша ему не давать.
Длинным, длинным поцелуем поцеловала его Настя. Не до разговоров
было… Глядя
друг на
друга, все забыли они. Вздохи сменялись поцелуями, поцелуи вздохами.
Понимал Патап Максимыч, что за бесценное сокровище в дому у него подрастает. Разумом острая, сердцем добрая, ко всему жалостливая, нрава тихого, кроткого, росла и красой полнилась Груня. Не
было человека, кто бы, раз-другой увидавши девочку, не полюбил ее. Дочери Патапа Максимыча души в ней не чаяли, хоть и немногим
была постарше их Груня, однако они во всем ее слушались. Ни у той, ни у
другой никаких тайн от Груни не бывало. Но не судьба им
была вместе с Груней вырасти.
Другой хозяйки Ивану Григорьичу негде взять: родни только и
есть, что Спиридоновна, а чужую в дом ко вдовцу зазорно вести.
На
другой день
были смотрины, но не такие, как бывают обыкновенно. Никого из посторонних тут не
было, и свахи не
было, а жених, увидав невесту, поступил не по старому чину, не по дедовскому обряду.
— Бог простит, Бог благословит, — сказала, кланяясь в пояс, Манефа, потом поликовалась [У старообрядцев монахи и монахини, иногда даже христосуясь на Пасхе, не целуются ни между собой, ни с посторонними. Монахи с мужчинами, монахини с женщинами только «ликуются», то
есть щеками прикладываются к щекам
другого. Монахам также строго запрещено «ликоваться» с мальчиками и с молодыми людьми, у которых еще ус не пробился.] с Аграфеной Петровной и низко поклонилась Ивану Григорьичу.
На
другом столе
были расставлены заедки, какими по старому обычаю прежде всюду, во всех домах угощали гостей перед сбитнем и взварцем, замененными теперь чаем.
Иван Григорьич и Патап Максимыч балыком да икрой закусывали, а женщины сластями. Кумовья, «чтоб не хромать», по
другой выпили. Затем уселись чай
пить. Аксинья Захаровна заварила свежего, шестирублевого.
Ни слова не ответила Настя. Аграфена Петровна, пристально поглядев на нее, подумала: «Это неспроста, что-нибудь да
есть на уме. Это не оттого, что ждет жениха,
другое что-нибудь тут кроется. Что ж бы это такое?»
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал, что, воротясь после долгих странствий на родину, стал он в ней чужанином. Не то что людей, домов-то прежних не
было; город, откуда родом
был, два раза дотла выгорал и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни
друзей не нашел на старом пепелище — всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не временем годы долги — долги годы отлучкой с родной стороны».
— Да что ты… Полно!.. Господь с тобой, Яким Прохорыч, — твердил Патап Максимыч, удерживая паломника за руку. — Ведь он богатый мельник, — шутливо продолжал Чапурин, — две мельницы у него
есть на море, на окияне. Помол знатный: одна мелет вздор,
другая чепуху… Ну и пусть его мелют… Тебе-то что?
Не обнес Патап Максимыч и шурина, сидевшего рядом с приставленным к нему Алексеем…
Было время, когда и Микешка, спуская с забубенными
друзьями по трактирам родительские денежки, знал толк в этом вине… Взял он рюмку дрожащей рукой, вспомнил прежние годы, и что-то ясное проблеснуло в тусклых глазах его… Хлебнул и сплюнул.
Удаление от мира и его греховной суеты, строгий пост, удручение плоти, чтение Добротолюбия и
других книг аскетического содержания мало-помалу покрывали благодатным покровом забвения все
былое…
Свиделись они впервые на супрядках. Как взглянула Матренушка в его очи речистые, как услышала слова его покорные да любовные, загорелось у ней на сердце, отдалась в полон молодцу… Все-то цветно да красно до той поры
было в очах ее, глядел на нее Божий мир светло-радостно, а теперь мутятся глазыньки, как не видят
друга милого. Без Якимушки и цветы не цветно цветут, без него и деревья не красно растут во дубравушке, не светло светит солнце яркое, мглою-мороком кроется небо ясное.
А немало ночей, до последних кочетов, с милым
другом бывало сижено, немало в те ноченьки тайных любовных речей бывало с ним перемолвлено, по полям, по лугам с добрым молодцем
было похожено, по рощам, по лесочкам
было погулено… Раздавались, расступались кустики ракитовые, укрывали от людских очей стыд девичий, счастье молодецкое… Лес не видит, поле не слышит; людям не по что знать…
— Молитесь, кому знаете, — отвечал Чапурин. — Мне бы только Мотря цела
была, до
другого прочего дела нет… Пуще всего гляди, чтоб с тем дьяволом пересылок у ней не заводилось.
Она остановилась… Глаза вспыхнули… Еще одно мгновение — и она
была бы в объятиях
друга… Но обет!.. Страшный суд, вечные муки!..
— Да уж, верно, так и
будет, что твои блины отложить до
другого дня. Неподходящая сумма, — отвечал Патап Максимыч.
— Как сказано, так и
будет, а не хочешь,
других охотников до золота найдем, — спокойно ответил Стуколов.
Тропа
была неровная, сани то и дело наклонялись то на одну, то на
другую сторону, и седокам частенько приходилось вываливаться и потом, с трудом выбравшись из сугроба, общими силами поднимать свалившиеся набок сани.
Огонь в тепленке почти совсем потух. Угольки, перегорая, то светились алым жаром, то мутились серой пленкой. В зимнице
было темно и тихо — только и звуков, что иной лесник всхрапывает, как добрая лошадь, а у
другого вдруг ни с того ни с сего душа носом засвистит.
Хоть заработки у лесников не Бог знает какие, далеко не те, что у недальних их соседей, в Черной рамени да на Узоле, которы деревянну посуду и
другую горянщину работают, однако ж и они не прочь сладко
поесть после трудов праведных.
— Да как же?.. Поедет который с тобой, кто за него работать станет?.. Тем артель и крепка, что у всех работа вровень держится, один перед
другим ни на макову росинку не должон переделать аль недоделать… А как ты говоришь, чтоб из артели кого в вожатые дать, того никоим образом нельзя… Тот же прогул выйдет, а у нас прогулов нет, так и сговариваемся на суйме [Суйм, или суем (однородно со словами сонм и сейм), — мирской сход, совещанье о делах.], чтоб прогулов во всю зиму не
было.
— Сколько ни
было счастливых, которым клады доставались, всем, почитай, богатство не на пользу пошло: тот сгорел,
другой всех детей схоронил, третий сам прогорел да с кругу спился, а иной до палачовых рук дошел…
Все здесь
было построено шире, выше, суразнее и просторней; кельи
друг от дружки стояли подальше; не
было на них ни теремков, ни светелок, ни вышек, ни смотрилен.
— Дивная старица! — сказал отец Михаил. — Духовной жизни, опять же от Писания какая начетчица, а уж домостроительница какая!.. Поискать
другой такой старицы, во всем христианстве не найдешь!.. Ну, гости дорогие, в трапезу не угодно ли?.. Сегодня день недельный, а ради праздника сорока мучеников полиелей — по уставу вечерняя трапеза полагается: разрешение
елея. А в прочие дни святыя Четыредесятницы ядим единожды в день.
Выпили по чашке чаю, налили по
другой.
Мешечная осетровая икра точно из черных перлов
была сделана, так и блестит жиром, а зернистая троечная [Белужью зернистую икру лучшего сорта, до железных дорог, отвозили в Москву и
другие места на почтовых тройках тотчас после посола.
Покончив с рыбными снедями, принялись за чай с постным молоком, то
есть с ромом. Тут старцы от мирян не отстали, воздержней
других оказался тот же паломник.
— А по какому же еще? — быстро подхватил Стуколов и, слегка нахмурясь, строго взглянул на отца Михаила. — Какие еще дела могут у тебя с Патапом Максимычем
быть? Не службу у тебя в часовне
будет он править…
Других делов с ним нет и
быть не должно.