Неточные совпадения
Но при виде их свежести, рослости, могучей телесной красоты вспыхнул воинский дух его, и он на
другой же день решился ехать с ними сам, хотя необходимостью этого
была одна упрямая воля.
Сыновья его
были заняты
другими мыслями.
Они тогда
были, как все поступавшие в бурсу, дики, воспитаны на свободе, и там уже они обыкновенно несколько шлифовались и получали что-то общее, делавшее их похожими
друг на
друга.
Самые тогдашние ученые более
других были невежды, потому что вовсе
были удалены от опыта.
Многим из них это
было вовсе ничего и казалось немного чем крепче хорошей водки с перцем;
другим наконец сильно надоедали такие беспрестанные припарки, и они убегали на Запорожье, если умели найти дорогу и если не
были перехватываемы на пути.
Он редко предводительствовал
другими в дерзких предприятиях — обобрать чужой сад или огород, но зато он
был всегда одним из первых, приходивших под знамена предприимчивого бурсака, и никогда, ни в каком случае, не выдавал своих товарищей.
Он
был суров к
другим побуждениям, кроме войны и разгульной пирушки; по крайней мере, никогда почти о
другом не думал.
Он также кипел жаждою подвига, но вместе с нею душа его
была доступна и
другим чувствам.
Толпа росла; к танцующим приставали
другие, и нельзя
было видеть без внутреннего движенья, как все отдирало танец самый вольный, самый бешеный, какой только видел когда-либо свет и который, по своим мощным изобретателям, назван козачком.
Рассказы и болтовня среди собравшейся толпы, лениво отдыхавшей на земле, часто так
были смешны и дышали такою силою живого рассказа, что нужно
было иметь всю хладнокровную наружность запорожца, чтобы сохранять неподвижное выражение лица, не моргнув даже усом, — резкая черта, которою отличается доныне от
других братьев своих южный россиянин.
Хотя и не
было тут науки, на которой пробуется козак, но они стали уже заметны между
другими молодыми прямою удалью и удачливостью во всем.
Но старый Тарас готовил
другую им деятельность. Ему не по душе
была такая праздная жизнь — настоящего дела хотел он. Он все придумывал, как бы поднять Сечь на отважное предприятие, где бы можно
было разгуляться как следует рыцарю. Наконец в один день пришел к кошевому и сказал ему прямо...
— Как не можно? Как же ты говоришь: не имеем права? Вот у меня два сына, оба молодые люди. Еще ни разу ни тот, ни
другой не
был на войне, а ты говоришь — не имеем права; а ты говоришь — не нужно идти запорожцам.
Таким образом кончилось шумное избрание, которому, неизвестно,
были ли так рады
другие, как рад
был Бульба: этим он отомстил прежнему кошевому; к тому же и Кирдяга
был старый его товарищ и бывал с ним в одних и тех же сухопутных и морских походах, деля суровости и труды боевой жизни.
И видно
было, как то там, то в
другом месте падал на землю козак.
А между тем подоспел Тарасов полк, приведенный Товкачем; с ним
было еще два есаула, писарь и
другие полковые чины; всех козаков набралось больше четырех тысяч.
— Она
другой день ничего не
ела.
Нужно
было нечеловеческих сил, чтобы все это съесть, тем более что в их курене считалось меньше людей, чем в
других.
— Да, может
быть, воевода и сдал бы, но вчера утром полковник, который в Буджаках, пустил в город ястреба с запиской, чтобы не отдавали города; что он идет на выручку с полком, да ожидает только
другого полковника, чтоб идти обоим вместе. И теперь всякую минуту ждут их… Но вот мы пришли к дому.
Потом уже оказалось, что весь Переяславский курень, расположившийся перед боковыми городскими воротами,
был пьян мертвецки; стало
быть, дивиться нечего, что половина
была перебита, а
другая перевязана прежде, чем все могли узнать, в чем дело.
Ни поста, ни
другого христианского воздержанья не
было: как же может статься, чтобы на безделье не напился человек?
Уходя к своему полку, Тарас думал и не мог придумать, куда девался Андрий: полонили ли его вместе с
другими и связали сонного? Только нет, не таков Андрий, чтобы отдался живым в плен. Между убитыми козаками тоже не
было его видно. Задумался крепко Тарас и шел перед полком, не слыша, что его давно называл кто-то по имени.
— А ей-богу, хотел повесить, — отвечал жид, — уже
было его слуги совсем схватили меня и закинули веревку на шею, но я взмолился пану, сказал, что подожду долгу, сколько пан хочет, и пообещал еще дать взаймы, как только поможет мне собрать долги с
других рыцарей; ибо у пана хорунжего — я все скажу пану — нет и одного червонного в кармане.
На
других были легкие шапочки, розовые и голубые с перегнутыми набекрень верхами; кафтаны с откидными рукавами, шитые и золотом и просто выложенные шнурками; у тех сабли и ружья в дорогих оправах, за которые дорого приплачивались паны, — и много
было всяких
других убранств.
На
другой стороне, почти к боковым воротам, стоял
другой полковник, небольшой человек, весь высохший; но малые зоркие очи глядели живо из-под густо наросших бровей, и оборачивался он скоро на все стороны, указывая бойко тонкою, сухою рукою своею, раздавая приказанья, видно
было, что, несмотря на малое тело свое, знал он хорошо ратную науку.
Немало
было и всяких сенаторских нахлебников, которых брали с собою сенаторы на обеды для почета, которые крали со стола и из буфетов серебряные кубки и после сегодняшнего почета на
другой день садились на козлы править конями у какого-нибудь пана.
Не хотели гордые шляхтичи смешаться в ряды с
другими, и у которого не
было команды, тот ехал один с своими слугами.
Многие показали себя: Метелыця, Шило, оба Пысаренки, Вовтузенко, и немало
было всяких
других.
Другие же, которые
были посвежее, стали прибирать тела и отдавать им последнюю почесть.
Один только козак, Максим Голодуха, вырвался дорогою из татарских рук, заколол мирзу, отвязал у него мешок с цехинами и на татарском коне, в татарской одежде полтора дни и две ночи уходил от погони, загнал насмерть коня, пересел дорогою на
другого, загнал и того, и уже на третьем приехал в запорожский табор, разведав на дороге, что запорожцы
были под Дубной.
А вот что скажет моя
другая речь: большую правду сказал и Тарас-полковник, — дай Боже ему побольше веку и чтоб таких полковников
было побольше на Украйне!
А наказным атаманом, коли хотите послушать белой головы, не пригоже
быть никому
другому, как только одному Тарасу Бульбе.
Куренные
были: Ностюган, Покрышка, Невылычкий; и много еще
других славных и храбрых козаков захотело попробовать меча и могучего плеча в схватке с татарином.
Славнейшей кончины уже не
будет в
другом месте для старого козака».
А козаки все до одного прощались, зная, что много
будет работы тем и
другим; но не повершили, однако ж, тотчас разлучиться, а повершили дождаться темной ночной поры, чтобы не дать неприятелю увидеть убыль в козацком войске.
Больше и крепче всех
других он
был в козацком обозе; двойною крепкою шиною
были обтянуты дебелые колеса его; грузно
был он навьючен, укрыт попонами, крепкими воловьими кожами и увязан туго засмоленными веревками.
Бывали и в
других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не
было таких товарищей.
Нет, братцы, так любить, как русская душа, — любить не то чтобы умом или чем
другим, а всем, чем дал Бог, что ни
есть в тебе, а… — сказал Тарас, и махнул рукой, и потряс седою головою, и усом моргнул, и сказал: — Нет, так любить никто не может!
Уже не видно
было за великим дымом, обнявшим то и
другое воинство, не видно
было, как то одного, то
другого не ставало в рядах; но чувствовали ляхи, что густо летели пули и жарко становилось дело; и когда попятились назад, чтобы посторониться от дыма и оглядеться, то многих недосчитались в рядах своих.
Тарас видел еще издали, что беда
будет всему Незамайковскому и Стебликивскому куреню, и вскрикнул зычно: «Выбирайтесь скорей из-за возов, и садись всякий на коня!» Но не
поспели бы сделать то и
другое козаки, если бы Остап не ударил в самую середину; выбил фитили у шести пушкарей, у четырех только не мог выбить: отогнали его назад ляхи.
Много опечалились оттого бедные невольники, ибо знали, что если свой продаст веру и пристанет к угнетателям, то тяжелей и горше
быть под его рукой, чем под всяким
другим нехристом.
Своих, чертов сын, своих бьешь?..» Но Андрий не различал, кто пред ним
был, свои или
другие какие; ничего не видел он.
А на Остапа уже наскочило вдруг шестеро; но не в добрый час, видно, наскочило: с одного полетела голова,
другой перевернулся, отступивши; угодило копьем в ребро третьего; четвертый
был поотважней, уклонился головой от пули, и попала в конскую грудь горячая пуля, — вздыбился бешеный конь, грянулся о землю и задавил под собою всадника.
— А попробовать? — сказал третий, боязливо поглядывая на двух
других, — может
быть, Бог даст.
Иные рассуждали с жаром,
другие даже держали пари; но бо́льшая часть
была таких, которые на весь мир и на все, что ни случается в свете, смотрят, ковыряя пальцем в своем носу.
А вот тот, душечка, что, вы видите, держит в руках секиру и
другие инструменты, — то палач, и он
будет казнить.
И как начнет колесовать и
другие делать муки, то преступник еще
будет жив; а как отрубят голову, то он, душечка, тотчас и умрет.
Будете пановать
другим панованьем: сдерут с твоей головы, гетьман, кожу, набьют ее гречаною половою, и долго
будут видеть ее по всем ярмаркам!
— За тобою, пане полковнику! За тобою! — вскрикнули все, которые
были в Тарасовом полку; и к ним перебежало немало
других.
На этот раз ветер дунул с
другой стороны, и все слова
были услышаны козаками. Но за такой совет достался ему тут же удар обухом по голове, который переворотил все в глазах его.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
То
был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой //
Был недоволен сам собой.
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Деревня, где скучал Евгений, //
Была прелестный уголок; // Там
друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё
было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.