О, смерте! Нет от тя обороны — И у царей отъемлешь ты короны, Со архиереи и вельможи не медлишь, Даров и посулов не приемлешь; Скоро и мою ты хощешь душу взяти И на Страшный суд Богу отдати.
«И Алексей знает, и Пантелей знает… этак, пожалуй, в огласку пойдет, — думал он. — А народ ноне непостоянный, разом наплетут… О, чтоб тя в нитку вытянуть, шатун проклятый!.. Напрасно вздумали мы с Сергеем Андреичем выводить их на свежую воду, напрасно и Дюкову деньги я дал. Наплевать бы на них, на все ихние затейки — один бы конец… А приехали б опять, так милости просим мимо ворот щи хлебать!..»
— Спаси тя Христос за твое попечение, — молвила Манефа, слегка наклоня голову перед Василием Борисычем. — По правде сказать, наши девицы не больно горазды, не таковы, как на Иргизе бывали… аль у вас, на Рогожском… Бывал ли ты, Василий Борисыч, на Иргизе у матушки Феофании — подай, Господи, ей Царство Небесное, — в Успенском монастыре?
«Эх, грому на тя нет! — бранится сам про себя Патап Максимыч. — Малого времени подождать не мог!.. Что теперь наделал, пустая голова?.. И себе навредил, и ее погубил, и меня обездолил… Ежа бы те за пазуху!»
Но от Софрония не бе ни гласу, ни послушания, и тогда господин митрополит, тщетно и долготерпеливо ожидая к себе Софрониева прибытия, прислал на него конечное решение по девятнадцатому правилу Карфагенского собора и в своей святительской грамоте сице написал: «Аще же преслушаешь сего предписания и будешь кривить пронырством своим по твоему обычаю, и сие наше приказание преобидишь, то отселе сею грамотою нашею отрешаем тя и соборне извергаем из архиерейского сана и всякого священнодействия лишаем и оставляем простым и бездействительным иноком Софронием» [В действительности эта грамота послана была Софронию через три года по постановлении владимирского архиепископа Антония, то есть в 1856 году.].
Как по погребу бочоночек катается. А Василий-то князь над женой надругается: — Ты, Прасковьюшка, разуй, ты, Патаповна, разуй! — Я и рада бы разуть, да не знаю, как тя звать, — Поломалася княгиня, покобенилася. Одну ножку разула — Васильюшкой назвала, А другую-то разула — Борисычем.
Всеусердно молим тя, буди нам путеводитель в жизни нашей, сохрани от всех видимых и невидимых враг, исцели душевныя и телесныя болезни наша, управи жизнь нашу к покаянию во гресех и ко творению добрых дел.
Всеусердно молим тя, буди нам путеводитель в жизни нашей, сохрани от всех видимых и невидимых враг, исцели душевныя и телесныя болезни наша, управи жизнь нашу к покаянию во гресех и ко творению добрых дел.
– Что застыл, храпоидол? – заорал артиллерийский кондуктор. – Подавай, язви тя в корень!
Благословляю тя, да будет родина твоя чиста от иноплеменного ига, ибо, лишь сломив его, встанет народ в полном веселии и величии.