Матрену Максимовну взяла под свое крылышко сама мать игуменья и, вместе с двумя-тремя старухами, в недолгое время успела всю душу перевернуть в поблекшей красавице…
Выросла Фленушка в обители под крылышком родной матушки. Росла баловницей всей обители, сама Манефа души в ней не слышала. Но никто, кроме игуменьи, не ведал, что строгая, благочестивая инокиня родной матерью доводится резвой девочке. Не ведала о том и сама девочка.
Первое время пребывания в тихом пристанище под крылышком доброй матери Манефы принесло Марье Гавриловне несомненную пользу: она сама сознавала, что только обительская жизнь уврачевала ее сердечные раны и помирила ее с прошедшим.
Кроме дней обрядных, лишь только выдастся ясный тихий вечер, молодежь, забыв у́сталь дневной работы, не помышляя о завтрашнем труде, резво бежит веселой гурьбой на урочное место и дó свету водит там хороводы, громко припевая, как «Вокруг города Царева ходил-гулял царев сын королев», как «В Арзамасе на украсе собиралися молодушки в един круг», как «Ехал пан от князя пьян» и как «Селезень по реченьке сплавливал, свои сизые крылышки складывал»…
Они мчались по полям, усыпанным цветами, перепрыгивая через сверкающие ручейки, и вдруг лошадка взмахнула своими маленькими прозрачными крылышками и полетела…
Одни играли, другие яростно делили куриное крылышко, третьи нежились на ласковом мартовском солнышке.
Они мчались по полям, усыпанным цветами, перепрыгивая через сверкающие ручейки, и вдруг лошадка взмахнула своими маленькими прозрачными крылышками и полетела…
Его чешуя переливалась всеми цветами радуги, а маленькие крылышки трепетали, когда он дышал.