— Оборони, Господи! — отвечал Стуколов. — Строго-настрого наказано, чтоб, опричь здешних жителей, никому словечка не молвить… Там после что Бог даст, а теперь нельзя.
— Не доводилось, ваше степенство, — отвечал лесник. — Ведь мы раменских-то [Раменскими лесники зовут жителей Черной и Красной рамени.] мало знаем — больше все с лысковскими да с ветлужскими купцами хороводимся, с понизовыми тоже.
Не ходят в баню лишь те скитские жители, что самое подвижное житие провождают, да и те ину пору не могут устоять против «демонского стреляния» — парятся.
Все скитские жители с умиленьем вспоминали, какое при «боярыне Степановне» в Улангере житие было тихое да стройное, да такое пространное, небоязное, что за раз у нее по двенадцати попов с Иргиза живало и полиция пальцем не смела их тронуть [В Улангерском скиту, Семеновского уезда, лет тридцать тому назад жил раскольничий инок отец Иов, у которого в том же Семеновском уезде, а также в Чухломском, были имения с крепостными крестьянами.
Вскоре после «Соловецкого сиденья» на Каменном Вражке поселился пришлый из города Торжка богатый старообрядец, по прозвищу Комар. По имени его и скит прозвали Комаровым. Сначала тут было четыре обители, к концу прошлого столетия было их до сорока, а жителей считалось до двух тысяч.
Все в ней было сказано, ни о чем не забыто — говорилось и о лазурных небесах, и о майском зефире в июне месяце, не были забыты ни яркое солнце, сочувствовавшее ликованию благочестивых жителей богоспасаемого града, ни песни жаворонка, ни осетры на завтраке, ни благочестие монахов Кижицкого и особенно Зилантова монастыря, ни восхитительные наряды дам на танцевальном вечере в Швейцарии, ни слезы умиления, ни превосходный полицейский порядок.
В заключение упомянуто, что все жители города, без малейшего исключения, беспредельно преданы душой и сердцем его превосходительству господину губернатору и видят в нем не начальника, а отца.
На что славна была по всем местам наша горянщина, и ту изобидели: крещане [Жители Крестецкого уезда Новгородской губернии.] у токарей, юрьевцы да кологривцы у ложкарей отбивают работу.
И от того «синодика» больше, чем от лопухинской ленты, разносилось между керженскими и чернораменскими жителями баснословных рассказов и новоизмышленных преданий.
— «Аще не житель обители, но мирской человек преставится и будет от сродников его подаяние на честную обитель ради поминовения души его, тогда все подаяние емлют вкладом в казну обительскую и за то поминают его по единому году за каждый рубль в «Литейнике»; а буде соберется всего вклада пятьдесят рублев, того поминают в «Литейнике» во́веки; а буде соберется вклада на сто рублев, того поминают окроме «Литейника» и в «Сенанике» вовеки же.
Про Свиблово говорят: стоит на горке, хлеба ни корки, звону много, поесть нечего. В приходе без малого тысяча душ, но, опричь погощан [Жители погоста.], и на светлу заутреню больше двадцати человек в церковь никогда не сходилось. Почти сплошь да наголо всё раскольники. Не в обиду б то было ни попу, ни причетникам, если б влекущий племя от литовского выходца умел с ними делишки поглаже вести.
Тогда парень сел возле святилища рядом с родником и стал молиться, прося, чтобы боги даровали ему ещё одну встречу с девушкой, советы которой спасли его мать и большинство жителей деревни.
Героически сражаясь, местные жители отстояли город от посягательств алчных северных соседей.
Не чурался он грабить и мирных жителей городов, в которые они входили на пути войны.
Тогда парень сел возле святилища рядом с родником и стал молиться, прося, чтобы боги даровали ему ещё одну встречу с девушкой, советы которой спасли его мать и большинство жителей деревни.