И видели они, что возле Настиной могилки, понурив голову и роняя слезы, сидит дядя Никифор. То был уж не вечно пьяный, буйный, оборванный Микешка Волк, но тихий, молчаливый горюн, каждый Божий день молившийся и плакавший над племянницыной могилой. Исхудал он, пожелтел, голову седина пробивать стала, но глаза у него были не прежние мутные — умом, тоской, благодушьем светились. Когда вокруг могилы стали набираться званые и незваные поминальщики, тихо отошел он в сторонку.
А там, за темно-синими струями реки, за желтыми песками мелей и лугового берега, привольно раскинулась необозримая даль, крытая зелеными пожнями, сверкающими на солнце озерами, заводями, полóями [Полóй — более или менее обширная яма вблизи лугового берега большой реки.
Несутся в солнечных лучах сладкие речи бога любви, вечно юного бога Ярилы: «Ох ты гой еси, Мать-Сыра Земля! Полюби меня, бога светлого, за любовь за твою я украшу тебя синими морями, желтыми песками, зеленой муравой, цветами алыми, лазоревыми; народишь от меня милых детушек число несметное…»
Приходили к батюшке четыре старушки, Приносили батюшке четыре ватрушки: «Встань, батюшка, встань, Встань, родимый, вздынься!» Нет ни привету, нет ни ответу — Лежит во гробочке, В желтом песочке.
Приходили к батюшке четыре молодки, Приносили к батюшке четыре сочовки: «Встань, батюшка, встань, Встань, родимый, вздынься!» Нет ни привету, нет ни ответу — Лежит во гробочке, Во желтом песочке.
Середи болот, середи лесов, в сторону от проселка, что ведет из Комарова в Осиповку, на песчаной горке, что желтеет над маловодной, но омутистой речкой, стоит село Свиблово. Селом только пишется, на самом-то деле «погост» [Населенная местность, где церковь с кладбищем, но домов, кроме принадлежащих духовенству, нет.].
Солнце давно уж играло золотистыми лучами по синеватой переливчатой ряби, что подернула широкое лоно Волги, и по желтым струям Оки, давно раздавались голоса на судах, на пристани и на улицах людного города, а Патап Максимыч все стоял на келейной молитве, все еще клал земные поклоны перед ликом Спаса милостивого.
Ровная, гладкая, она густо заросла сочной свежей зеленью и усеяна крупными бирюзовыми незабудками, благоуханными белыми кувшинками, полевыми одаленами и ярко-желтыми купавками [Болотные растения из породы ненюфаров (nymphea).].
Пойдет человек с пустынником по чарусе, глядь, а уж это не пустынник, а седой старик с широким бледно-желтым лицом, и уж не тихо, не чинно ведет добрую речь, а хохочет во всю глотку сиплым хохотом…
Тем же именем «удолень» зовется и другое растение, Euphorbia pilosa.] нашелся, — сказала знахарка, ступая в болотце, по которому пестрели ярко-желтые купавки и полевые óдолени.
Глаз не сводя, смотрит он в даль по Волге, глядит, как из-за бледно-желтой, заметавшей чуть не половину реки косы легко и свободно выплывают один за другим низóвые пароходы, увлекая за собой долгие, легкие, уемистые баржи.
— Леса горят, — сказала игуменья, глядя на серо-желтое, туманное небо, по которому без лучей, без блеска выплывало багровое солнце. Гарью еще не пахло, но в свежем утреннем воздухе стояла духота и какая-то тяжесть.
На кухне, где во избежание лишних хлопот хозяева завтракали в зимнее время, он уселся у очага и долго глядел на голубоватые блики, плясавшие на побелённой стене, которую слегка желтил свет из окна.
На кухне, где во избежание лишних хлопот хозяева завтракали в зимнее время, он уселся у очага и долго глядел на голубоватые блики, плясавшие на побелённой стене, которую слегка желтил свет из окна.
Свет одинокой лампы желтил бардак вокруг, добивая и без того отвратное настроение.