Неточные совпадения
Я это знал по
тем пустым словам,
какими он старался заговорить жену.
Все эти события совершенно вышибли меня из рабочей колеи, и я, вместо
того чтобы дописывать свою седьмую главу, глядел в окно и прислушивался ко всему, что делалось на хозяйской половине, совсем не желая этого делать,
как это иногда случается.
Дальше я услышал,
как хозяин что-то принялся рассказывать гостю, а
тот одобрительно мычал.
Теперь это лицо от великого пьянства и других причин было обложено густой сетью глубоких морщин, веки опухли, глаза смотрели воспаленным взглядом, губы блестели
тем синеватым отливом,
какой бывает только у записных пьяниц.
Пока «человек» «соображал» водку и закуску, Селезнев рассказал о повесившемся канатчике приблизительно в
тех же выражениях,
как говорил у меня в комнате.
Он, очевидно, рассчитывал на эффект этого открытия, а так
как такового не получилось,
то неожиданно прибавил...
Пепко с решительным видом отправился в коридор, и я имел удовольствие слышать,
как он потребовал стакан отварной воды для полоскания горла. Очевидно, все дело было в
том, чтобы добыть этот стакан, не возбуждая подозрений.
Мне нравилась в Пепке
та решительность, которой недоставало мне. Он умел делать с решительным видом самые обыкновенные вещи. И как-то особенно вкусно делал… Например,
как он развернул бумажку с подозрительным содержимым, которое оказалось обыкновенным рубцом.
Кто знает, что было бы, если бы я остался на старой квартире, и делается обидно, из
каких ничтожных мелочей складывается
то неизвестное, которое называется жизнью.
Пообедали мы дома разным «сухоястием», вроде рубца, дрянной колбасы и соленых огурцов. После такого меню необходимо было добыть самовар. Так
как я имел неосторожность отдать Федосье деньги за целый месяц вперед,
то Пепко принял с ней совершенно другой тон.
— Э, голубчик, оставим это! Человек, который в течение двух лет получил петербургский катарр желудка и должен питаться рубцами, такой человек имеет право на одно право — быть откровенным с самим собой. Ведь я средний человек,
та безразличность, из которой ткется ткань жизни, и поэтому рассуждаю,
как нитка в материи…
Каждая мысль Пепки точно обрастала одним из
тех чужеядных, бородатых лишайников,
какими в тайге глушились родные ели.
Утро было ужасное. Отчет должен был быть готов к восьми часам, и я работал,
как приговоренный к смертной казни. Нужно было вылепить из отрывочных замечаний, занесенных в репортерскую книжку, хоть что-нибудь осмысленное и до известной степени целое. Это была жестокая практика… Убивало главным образом
то, что нужно было кончить к восьми часам.
От волнения я пробегаю мимо своего отчета и только потом его нахожу. «Заседание Энтомологического общества». Да, это моя статья, моя первая статья, мой первородный грех. Читаю и прихожу в ужас,
какой, вероятно, испытывает солдат-новобранец, когда его остригут под гребенку. «Лучшие места» были безжалостно выключены, а оставалась сухая реляция, вроде
тех докладов,
какие делали подающие надежды молодые люди. Пепко разделяет мое волнение и, пробежав отчет, говорит...
—
Как ничего?.. А что скажут господа ученые, о которых я писал? Что скажет публика?.. Мне казалось, что глаза всей Европы устремлены именно на мой несчастный отчет… Весь остальной мир существовал только
как прибавление к моему отчету. Роженица, вероятно, чувствует
то же, когда в первый раз смотрит на своего ребенка…
За этим немедленно следовал целый реестр искупающих поступков,
как очистительная жертва. Всякое правонарушение требует жертв… Например, придумать и сказать самый гнусный комплимент Федосье, причем недурно поцеловать у нее руку, или не умываться в течение целой недели, или — прочитать залпом самый большой женский роман и т. д. Странно, чем ярче было такое раскаяние и чем ужаснее придумывались очищающие кары,
тем скорее наступала новая «ошибка». В психологии преступности есть своя логика…
Затем Пепко сделал рукой свой единственный жест, сладко зажмурил глаза и кончил
тем, что бросился на свою кровать. Это было непоследовательно,
как и дальнейшие внешние проявления собственной Пепкиной эмоции. Он лежал на кровати ничком и болтал ногами; он что-то бормотал, хихикал и прятал лицо в подушку; он проявлял вообще «резвость дитяти».
— Цезарь — это я,
то есть цезарь пока еще в возможности, in spe. Но я уже на пути к этому высокому сану… Одним словом, я вчера лобзнул Ночь и Ночь лобзнула меня обратно. Привет тебе, счастливый миг… В нашем лице человечество проявило первую попытку сделать продолжение издания. Ах,
какая девушка,
какая девушка!..
Пепко вдруг замолчал и посмотрел на меня, стиснув зубы. В воздухе пронеслась одна из
тех невысказанных мыслей, которые являются иногда при взаимном молчаливом понимании. Пепко даже смутился и еще раз посмотрел на меня уже с затаенной злобой: он во мне начинал ненавидеть свою собственную ошибку, о которой я только догадывался. Эта маленькая сцена без слов выдавала Пепку головой… Пепко уже раскаивался в своей откровенности и в
то же время обвинял меня,
как главного виновника этой откровенности.
— А
та, которая с письмами… Раньше-то Агафон Павлыч у ней комнату снимал, ну, и обманул. Она вдова, живет на пенсии… Еще сама как-то приходила. Дуры эти бабы… Ну, чего лезет и людей смешит? Ошиблась и молчи… А я бы этому Фоме невероятному все глаза выцарапала. Вон
каким сахаром к девушке-то подсыпался… Я ее тоже знаю: швейка. Дама-то на Васильевском острове живет, далеко к ней ходить, ну, а эта ближе…
— А вот хоть бы
то, что мы сейчас идем. Ты думаешь, что все так просто: встретились случайно с какими-то барышнями, получили приглашение на журфикс и пошли…
Как бы не так! Мы не сами идем, а нас толкает неумолимый закон… Да, закон, который гласит коротко и ясно: на четырех петербургских мужчин приходится всего одна петербургская женщина. И вот мы идем, повинуясь закону судеб, влекомые наглядной арифметической несообразностью…
Как у них все просто, хорошо, красиво и, главное,
как легко написано, точно взял бы и сам написал
то же самое.
И
как понятно — ведь я
то же самое думал и чувствовал, что они писали, а они умели угадать самые сокровенные движения души, самые тайные мысли, всю ложь и неправду жизни.
Свои описания природы я начал с подражаний
тем образцам, которые помещены в хрестоматиях,
как образцовые.
— Молодой человек, ведь вам к экзамену нужно готовиться? — обратился он ко мне. — Скверно… А вот что: у вас есть богатство. Да… Вы его не знаете,
как все богатые люди: у вас прекрасный язык. Да… Если бы я мог так писать,
то не сидел бы здесь. Языку не выучишься — это дар божий… Да. Так вот-с, пишете вы какой-то роман и подохнете с ним вместе. Я не говорю, что не пишите, а только надо злобу дня иметь в виду. Так вот что: попробуйте вы написать небольшой рассказец.
Остальные деньги следовали «по напечатании» и тоже выдавались аптекарскими дозами, причем Спирька любил платить натурой,
то есть предметами первой необходимости,
как шуба, пальто, сапоги и другие принадлежности костюма, причем в его пользу оставался известный процент, по соглашению с лавочником.
—
То есть такого подлеца,
как я, кажется, еще и свет не производил!.. — объяснял Пепко, ударяя себя в грудь. — Да… Помнишь эту девушку с испуганными глазами?.. Ах,
какой я мерзавец,
какой мерзавец… Она теперь в таком положении, в
каком девушке не полагается быть.
— И отлично. Четыре целковых обеспечивают вполне порядочность… Сегодня же мы будем слушать «Динору», черт возьми, или ты наплюй мне в глаза. Чем мы хуже других,
то есть людей, которые могут выбрасывать за абонемент сотни рублей? Да, я буду слушать Патти во что бы
то ни стало, хоть бы земной шар раскололся на три половины,
как говорят институтки.
Психология Пепки отличалась необыкновенно быстрыми переходами от одного настроения к другому, что меня не только поражало, но до известной степени подчиняло. В нем был какой-то дремавший запас энергии, именно
то незаменимое качество, когда человек под известным впечатлением может сделать что угодно. Конечно, все зависело от направления этой энергии,
как было и в данном случае.
Вечером мы отправились в Большой театр, где играла итальянская труппа. Билетов у нас не было, но мы шли с видом людей, у которых есть абонемент. Прежде всего Пепко отправился в кассу, чтобы получить билет, — расчет был настолько же верный,
как возвращение с
того света.
Спустившись, мы остановились у подъезда и начали наблюдать,
как съезжается избранная публика,
те счастливцы, у которых были билеты. Большинство являлось в собственных экипажах. Из карет выходили разряженные дамы, офицеры, привилегированные мужчины. Это был совершенно особенный мир, который мы могли наблюдать только у подъезда. У них были свои интересы, свои разговоры, даже свои слова.
Второй подъем даже для молодых ног на такую фатальную высоту труден. Но вот и роковой пятый ярус и
те же расшитые капельдинеры. Дядя Петра сделал нам знак глазами и,
как театральное привидение, исчез в стене. Мы ринулись за ним согласно уговору, причем Пепко чуть не пострадал, — его на лету ухватил один из капельдинеров так, что чуть не оторвал рукав.
Это была она, знаменитая дива… С высоты колосников можно было видеть маленькую женскую фигурку, кутавшуюся в теплый платок. Ее появление на сцене вызвало настоящую бурю аплодисментов. Говорить о
том,
как поет Патти, — излишне. Особенно хороши были дуэты с Николини. Увы! нынче уж так не поют…
— Вот что, молодой человек, — советовал полковник, интересовавшийся моей работой, — я давно болтаюсь около литературы и выработал свою мерку для каждой новой вещи. Возьмите страницу и сосчитайте сколько раз встречаются слова «был» и «который». Ведь в языке — весь автор, а эти два словечка рельефно показывают,
какой запас слов в распоряжении данного автора. Языку, конечно, нельзя выучиться, но нужно относиться к нему с крайней осторожностью. Нужна строгая школа,
то, что у спортсменов называется тренировкой.
— Удивительно,
как это расступился Иван Иваныч, — заметил сдержанно Фрей. — Говоря между нами, он порядочная собачья жила… А впрочем, хорошо
то, что хорошо кончается.
— К черту всякие проспекты! Зачем добровольно стеснять собственную свободу, когда и без
того до усов всякой неволи? Я хочу быть вольным,
как птица…
Да, этот богатый, жуирующий, пресыщенный Петербург был здесь налицо, рядом с нами и вместе с
тем как он был неизмеримо далек от нас!
— Совершенно серьезно… Ведь это только кажется, что у них такие же руки и ноги, такие же глаза и носы, такие же слова и мысли,
как и у нас с тобой. Нет, я буду жить только для
того, чтобы такие глаза смотрели на меня, чтобы такие руки обнимали меня, чтобы такие ножки бежали ко мне навстречу. Я не могу всего высказать и мог бы выразить свое настроение только музыкой.
Мы шли долго молча, и я думал о
том,
какой странный человек мой друг Пепко, это олицетворение всевозможных противоречий.
Вон, например, дачная девушка в летнем светлом платье;
как она счастлива своими семнадцатью годами, румянцем, блеском глаз, счастлива мыслью, что живет только она одна, а другие существуют только так, для декорации; счастлива, наконец,
тем, что ей еще далеко до психологии старых пней и сломанных бурей деревьев.
— Составим комиссию, а так
как tres faciunt collegium, [коллегию составляют трое (лат.).]
то пригласим в председатели верного стража отечества. Он, несомненно, предпочтет дух…
Опять ругательство, и опять ленты немецкого чепца возмущаются. Ваську бесит
то, что немка продолжает сидеть, не
то что русская барыня, которая сейчас бы убежала и даже дверь за собой затворила бы на крючок. Ваське остается только выдерживать характер, и он начинает ругаться залпами, не обращаясь ни к кому, а так, в пространство,
как лает пес. Крахмальный чепчик в такт этих залпов вздрагивает,
как осиновый лист, и Ваську это еще больше злит.
Ведь так мало одной своей жизни, да и
та проходит черт знает
как.
— Так жить нельзя, Пепко,
как мы живем… Это — жалкое прозябание, нищета, несчастье. Возьмем хоть твой «женский вопрос»… Ты так легко к нему относишься, а между
тем здесь похоронена целая трагедия. В известном возрасте мужчина испытывает мучительную потребность в любви и реализует ее в подавляющем большинстве случаев самым неудачным образом. Взять, например, хоть тебя…
Бурш глуп до святости, а дело в
том…
как это тебе сказать?..
Я слишком поторопился, предупреждая события и давая каждый день по новой главе, — Пепко догадался, но сделал вид, что верит,
как раньше, и охотно присоединился к моим фантазиям, развивая основную
тему.
Но вопрос в
том,
как сосредоточить внимание именно таким образом?
А так
как любовь составляет центральный пункт в нашей жизни,
то естественно, что только отсюда должно проистекать все остальное.
Я испытывал каждый раз какое-то жуткое чувство, когда Мелюдэ протягивала мне свою изящную тонкую ручку и смотрела прямо в лицо немигающими наивно открытыми глазами, — получалось таксе же ощущение,
какое испытываешь, здороваясь с
теми больными, которые еще двигаются на ногах, имеют здоровый вид и про которых знаешь, что они бесповоротно приговорены к смерти.
У них была нанята такая же дача,
как у нас,
то есть простая деревенская изба.