Неточные совпадения
Я это
знал по тем пустым словам,
какими он старался заговорить жену.
Знаете,
как сказано у Гафиза: [Гафиз (Хафиз) (1320–1389) — поэт, классик таджикской и иранской литературы.]
Ну,
как вы, юноша, ничего не
знаете.
Кто он такой,
как попал в газетное колесо, почему полковник и почему Фрей — я так и не
узнал, хотя имел впоследствии с ним постоянно дело.
Кто
знает, что было бы, если бы я остался на старой квартире, и делается обидно, из
каких ничтожных мелочей складывается то неизвестное, которое называется жизнью.
— А та, которая с письмами… Раньше-то Агафон Павлыч у ней комнату снимал, ну, и обманул. Она вдова, живет на пенсии… Еще сама как-то приходила. Дуры эти бабы… Ну, чего лезет и людей смешит? Ошиблась и молчи… А я бы этому Фоме невероятному все глаза выцарапала. Вон
каким сахаром к девушке-то подсыпался… Я ее тоже
знаю: швейка. Дама-то на Васильевском острове живет, далеко к ней ходить, ну, а эта ближе…
— Я не
знаю,
как ты решилась ее пригласить, — брезгливо ответила Вера, пожимая плечами. — Мы с ней познакомились в Немецком клубе перед рождеством. Впрочем, я это так…
Странно, что, очутившись на улице, я почувствовал себя очень скверно. Впереди меня шел Пепко под ручку с своею дамой и говорил что-то смешное, потому что дама смеялась до слез. Мне почему-то вспомнилась «одна добрая мать». Бедная старушка, если бы она
знала, по
какой опасной дороге шел ее Пепко…
Я
знал,
как смотрит на мою работу Пепко, и старался писать, когда его не было.
— Молодой человек, ведь вам к экзамену нужно готовиться? — обратился он ко мне. — Скверно… А вот что: у вас есть богатство. Да… Вы его не
знаете,
как все богатые люди: у вас прекрасный язык. Да… Если бы я мог так писать, то не сидел бы здесь. Языку не выучишься — это дар божий… Да. Так вот-с, пишете вы какой-то роман и подохнете с ним вместе. Я не говорю, что не пишите, а только надо злобу дня иметь в виду. Так вот что: попробуйте вы написать небольшой рассказец.
— Право, не
знаю…
Как хотите.
— Вы студент? Так-с… — занимал меня Иван Иваныч. — Что же, хорошее дело… У меня был один товарищ, вот такой же бедняк,
как и вы, а теперь на своей паре серых ездит. Кто
знает, вот сейчас вы в высоких сапогах ходите, а может быть…
—
Знаешь что? Мы сегодня будем дышать свежим воздухом, — заявил Пепко раз вечером с таким видом, точно хотел выстрелить. — Да, будем дышать, и все тут. Судьба нас загнала в подлую конуру, а мы назло ей вот
как надышимся! Всю гигиену выправим в лучшем виде.
— А
знаешь,
как образовалась эта высшая порода людей? Я об этом думал, когда смотрел со сцены итальянского театра на «весь Петербург», вызывавший Патти… Сколько нужно чужих слез, чтобы вот такая патрицианка выехала в собственном «ланде», на кровных рысаках. Зло,
как ассигнация, потеряло всякую личную окраску, а является только подкупающе-красивой формой. Да, я
знаю все это и ненавижу себя, что меня чаруют вот эти патрицианки… Я их люблю, хотя и издали. Я люблю себя в них…
Благодаря некоторым вольностям дачного существования мы
знали всю подноготную не только наших соседей, но и всех вообще: кто и где служит, сколько членов семьи,
какой порядок жизни, даже
какие добродетели и недостатки.
Вот не
знаю,
как быть с одной жидовочкой…
Я
знал,
как много людей изживают всю жизнь с этой дешевенькой философией и получают счастливые завтра только там, после смерти.
Да… да, и еще раз да!» Основанием для таких гордых мыслей служил мой роман: вот напишу, и тогда вы
узнаете,
какой есть человек Василий Попов…
— Не перебивай, пожалуйста… Она шла гулять, и мы отправились вместе. Она быстро привыкла ко мне и очень мило болтала все время. Представь себе, что она давно уже наблюдает нас и составила представление о русском студенте,
как о чем-то ужасном. Она
знает о наших путешествиях в «Розу»,
знает, что пьяный Карл Иваныч спит у нас,
знает, что мы большие неряхи и вообще что не умеем жить.
— Ты угадал: я уже беру уроки…
Какая она милая, эта Гретхен, если бы ты
знал. И
какая веселая… Смеется,
как русалка…
Я испытывал каждый раз какое-то жуткое чувство, когда Мелюдэ протягивала мне свою изящную тонкую ручку и смотрела прямо в лицо немигающими наивно открытыми глазами, — получалось таксе же ощущение,
какое испытываешь, здороваясь с теми больными, которые еще двигаются на ногах, имеют здоровый вид и про которых
знаешь, что они бесповоротно приговорены к смерти.
Это была трогательная просьба. Только воды, и больше ничего. Она выпила залпом два стакана, и я чувствовал,
как она дрожит. Да, нужно было предпринять что-то энергичное, решительное, что-то сделать, что-то сказать, а я думал о том,
как давеча нехорошо поступил, сделав вид, что не
узнал ее в саду. Кто
знает,
какие страшные мысли роятся в этой девичьей голове…
— Послушайте, нужно же иметь хотя маленькое самолюбие: человек бегает от вас самым позорным образом, ведет себя,
как…
как… ну,
как негодяй, если хотите
знать.
— Не
знаю… Войдите и в мое положение: что я буду делать с вами? Оставить вас я не могу,
как это делают некоторые… Утешать — бесполезно.
Ведь никто не
знает,
какой он был хороший, добрый,
как любил меня…
Это была ложь, но в данный момент я так верил в себя, что маленькая хронологическая неточность ничего не значила, — пока я печатал только рассказики у Ивана Иваныча «на затычку», но скоро, очень скоро все
узнают,
какие капитальные вещи я представлю удивленному миру.
— Если взять за бока академию… — вслух думал Пепко. — Гришук выше тебя ростом, Фрей толще, Порфирыч санкюлот… гм… Ничего не выйдет,
как ни верти. Молодин куда-то пропал… Да и неловко с такими франтиками амикошонствовать…
Знаешь что, Вася…
— Желание по своему существу довольно скромное,
как всякое стремление к совершенству, прогрессу и еще черт
знает к чему-то зазвонистому, сногсшибательному.
— Покорно благодарю…
Знаю я,
какие у вас интересы. Отбить хотите у меня Агафона Павловича, вот и весь сказ… Меня не проведете. А еще студентка!..
— Это нам повестка: пора удирать с дачи. На днях Мелюдэ тоже уезжает…
Как будто даже чего-то жаль. Этакое,
знаешь, подлое, слезливое чувство, а в сущности наплевать…
А того не будет
знать, через
какие трущобы мы брели,
какие тернии рвали нашу душу и
как нас обманывали на каждом шагу блуждающие огоньки, делавшие ночь еще темней.
Мне дорого обошлась эта «первая ласточка». Если бы я слушал Фрея и вчинил иск немедленно, то получил бы деньги,
как это было с другими сотрудниками, о чем я
узнал позже; но я надеялся на уверения «только редактора» и затянул дело. Потом я получил еще двадцать пять рублей, итого — пятьдесят. Кстати, это — все, что я получил за роман в семнадцать печатных листов, изданный вдобавок отдельно без моего согласия.
Благодаря занятиям в медицинской академии я отлично
знал,
как систематически пойдет весь процесс, пока из живого человека не получится cadaver. [труп (лат.).]
— А в кого? Хотите, я сама съезжу к ней с письмом?.. Она, наверно, не
знает, что вы больны. О,
как это хорошо — любить!.. Особенно когда весна, цветы, соловей… Вы любите луну? Когда я смотрю на луну, мне почему-то хочется плакать.
Несчастная ничего не понимала и ничего не желала понимать. Я ее насильно поднял, усадил и дал воды. У меня от слабости кружилась голова и дрожали ноги. Затем я, по логике всякой слабости, возненавидел Любочку. Что она ко мне-то пристает, когда я сам едва дышу? Довольно этой комедии. Ничего
знать не хочу. До свидания… Любочка смотрела на меня широко раскрытыми глазами и только теперь заметила,
как я хорош, — краше в гроб кладут.
— Представьте себе, я
узнал вас по описанию жены… Ведь вы едете в Третье Парголово? Ваши вещи отправлены раньше? Видите,
как я все
знаю…
— А
как бы вы думали? О, вы совсем не
знаете жизни… Потом, он ни одной ночи не провел вне дома. Где бы ни был, а домой все-таки вернется… Это много значит. Теперь он ухаживает за этой старой девой… Не делает чести его вкусу — и только.
— Все болезни бывают от огорчений, — уверяла она совершенно серьезно. — Уж это верно…
Как у человека неприятность, так он и заболевает. Я это
знаю по себе.
—
Как ты легкомыслен, мой друг… Кто живет в Павловске? Разжиревшая буржуазия, гнусные аристократы, бюрократы, гвардейцы, а я — мыслящий пролетариат. Представь себе, что я живу в двух шагах от тебя, —
знаешь Заманиловку? Это по дороге к доброй фее… Я, брат, нынче шабаш: ни-ни. Запрещено все.
И
знаешь, что в женщинах самое ужасное: они все напоминают друг друга,
как дождевые капли.
— Пусть она там злится, а я хочу быть свободным хоть на один миг. Да, всего на один миг. Кажется, самое скромное желание? Ты думаешь, она нас не видит?.. О, все видит! Потом будет проникать мне в душу — понимаешь, прямо в душу. Ну, все равно… Сядем вот здесь. Я хочу себя чувствовать тем Пепкой,
каким ты меня
знал тогда…
— Да, да… Ты представь себе, что и другие тоже мучатся,
как я, и тоже ищут подвига. Мы не
знаем друг друга, но уже вперед делаемся братьями по душе.
— Пока она ничего не
знает… Я ей который день читаю о зверствах.
Знаешь, нужно подготовить постепенно. Только, кажется, она не из тех, которые способны признавать чужие горести. Она эгоистка,
как ты и
как все вы. Она, во всяком случае, не понимает моего настроения, а настроение — все.
— Она, конечно, разыскала меня в Заманиловке и устраивает мне скандалы. Придет к даче, сядет на лавочку и сидит целый день…
Знаешь, это хуже всего. Моя Анна Петровна пилит-пилит меня… А при чем же я тут?.. Могу сказать, что женщины в нравственном отношении слишком специализируются. Да и
какая это нравственность…
— А вот, читай… Целую неделю корпел.
Знаешь, я открыл, наконец, секрет сделаться великим писателем. Да… И
как видишь, это совсем не так трудно. Когда ты прочтешь, то сейчас же превратишься в мудреца. Посмотрим тогда, что он скажет… Ха-ха!.. Да, будем посмотреть…
Осенью, когда я с дачи вернулся в гостеприимные недра «Федосьиных покровов», на мое имя было получено толстое письмо с заграничным штемпелем. Это было первое заграничное письмо для меня, и я сейчас же
узнал руку Пепки. Мое сердце невольно забилось, когда я разрывал конверт.
Как хотите, а в молодые годы узы дружбы составляют все. Мелким почерком Пепки было написано целых пять листов.
Как видишь, политические события иногда зависят черт
знает от чего, от каких-то серебряных пуговок…
Не
знаю почему, но это бродяжничество по улицам меня успокаивало, и я возвращался домой с аппетитом жизни, — есть желание жить,
как есть желание питаться. Меня начинало пугать развивавшаяся старческая апатия — это уже была смерть заживо. Глядя на других, я начинал точно приходить в себя. Являлось то, что называется самочувствием. Выздоравливающие хорошо
знают этот переход от апатии к самочувствию и аппетиту жизни.
Как я ни привык ко всевозможным выходкам Пепки, но меня все-таки удивляли его странные отношения к жене. Он изредка навещал ее и возвращался в «Федосьины покровы» злой. Что за сцены происходили у этой оригинальной четы, я не
знал и не желал
знать. Аграфена Петровна стеснялась теперь приходить ко мне запросто, и мы виделись тоже редко. О сестре она не любила говорить.
— Представь себе, Вася,
какая случайность, — объяснял Пепко. — Иду по улице и вижу: идет предо мной старичок и номера у домов читает. Я так сразу и подумал: наверно, провинциал. Обогнал его и оглянулся… А он ко мне. «Извините, говорит, не
знаете ли господина Попова?» — «К вашим услугам: Попов»… Вышло, что Федот, да не тот… Ну, разговорились. Оказалось, что он тебя разыскивает.