Неточные совпадения
— Я тебе наперво домишко свой покажу, Михей Зотыч, —
говорил старик Малыгин
не без самодовольства, когда они по
узкой лесенке поднимались на террасу. — В прошлом году только отстроился. Раньше-то некогда было. Семью на ноги поднимал, а меня господь-таки благословил: целый огород девок. Трех с рук сбыл, а трое сидят еще на гряде.
Дальше хозяин
уже не знал, что ему и
говорить.
— И то я их жалею, про себя жалею. И Емельян-то
уж в годах. Сам
не маленький… Ну, вижу, помутился он, тоскует… Ну, я ему раз и
говорю: «Емельян, когда я помру, делай, как хочешь. Я с тебя воли
не снимаю». Так и сказал. А при себе
не могу дозволить.
—
Уж я тебе
говорил, што удобрять здесь землю и
не слыхивали, — объяснил Вахрушка. — Сама земля родит.
Этот прилив новых людей закончился нотариусом Меридиановым, тоже своим человеком, — он был сын запольского соборного протопопа, — и двумя следователями.
Говорили уже о земстве, которое
не сегодня-завтра должно было открыться. Все эти новые люди устраивались по-своему и
не хотели знать старых порядков, когда всем заправлял один исправник Полуянов да два ветхозаветных заседателя.
—
Уж ты дашь, что
говорить… Даже вот как дашь…
Не обрадуешься твоей-то пользе.
— Послушайте, Тарас Семеныч, я знаю, что вы мне
не доверяете, — откровенно
говорил Ечкин. — И даже есть полное основание для этого… Действительно, мы, евреи, пользуемся
не совсем лестной репутацией. Что делать? Такая
уж судьба! Да… Но все-таки это несправедливо. Ну, согласитесь: когда человек родится, разве он виноват, что родится именно евреем?
Благодарная детская память сохранила и перенесла это первое впечатление через много лет, когда Устенька
уже понимала, как много и красноречиво
говорят вот эти гравюры картин Яна Матейки [Ян Матейко (1838–1893) — выдающийся польский живописец.] и Семирадского [Семирадский Генрих Ипполитович (1843–1902) — русский живописец.], копии с знаменитых статуй, а особенно та этажерка с нотами, где лежали рыдающие вальсы Шопена, старинные польские «мазуры» и еще много-много других хороших вещей, о существовании которых в Заполье даже и
не подозревали.
— Э, вздор!.. Никто и ничего
не узнает. Да ты в первый раз, что ли, в Кунару едешь? Вот чудак.
Уж хуже, брат, того, что про тебя
говорят, все равно
не скажут. Ты думаешь, что никто
не знает, как тебя дома-то золотят? Весь город знает… Ну, да все это пустяки.
— Ведь она
не говорит, что вы ее целовали. Ах, какой вы скрытный! Ну,
уж я вам, так и быть, сама скажу: очень вам нравится Харитина. Конечно, родня, немножко совестно.
Первым в клубе встретился Штофф и только развел руками, когда увидал Галактиона с дамой под руку. Вмешавшись в толпу, Галактион почувствовал себя еще свободнее. Теперь
уже никто
не обращал на них внимания. А Прасковья Ивановна крепко держала его за руку, раскланиваясь направо и налево. В одной зале она остановилась, чтобы
поговорить с адвокатом Мышниковым, посмотревшим на Галактиона с удивлением.
Когда мельник Ермилыч заслышал о поповской помочи, то сейчас же отправился верхом в Суслон. Он в последнее время вообще сильно волновался и начинал
не понимать, что делается кругом. Только и радости, что
поговорит с писарем. Этот
уж все знает и всякое дело может рассудить. Закон-то вот как выучил… У Ермилыча было страстное желание еще раз обругать попа Макара, заварившего такую кашу. Всю округу поп замутил, и никто ничего
не знает, что дальше будет.
— Опять ты глуп… Раньше-то ты сам цену ставил на хлеб, а теперь будешь покупать по чужой цене. Понял теперь? Да еще сейчас вам, мелкотравчатым мельникам, повадку дают, а после-то всех в один узел завяжут… да… А ты сидишь да моргаешь… «Хорошо»,
говоришь.
Уж на что лучше… да… Ну, да это пустяки, ежели сурьезно разобрать. Дураков учат и плакать
не велят… Похожи есть патреты. Вот как нашего брата выучат!
— У Стабровских англичанка всем делом правит, — объяснила Анна, — тоже,
говорят, злющая.
Уж такие теперь дела пошли в Заполье, что и ума
не приложить. Все умнее да мудренее хотят быть.
— Ах, какой ты! Со богатых-то вы все оберете, а нам
уж голенькие остались. Только бы на ноги встать, вот главная причина. У тебя вон пароходы в башке плавают, а мы по сухому бережку с молитвой будем ходить. Только бы мало-мало в люди выбраться, чтобы перед другими
не стыдно было. Надоело
уж под начальством сидеть, а при своем деле сам большой, сам маленький. Так я
говорю?
— Сладко
уж очень, а я
не умею так
говорить, — отшучивался Галактион.
Это был настоящий удар. В первый момент Галактион
не понял хорошенько всей важности случившегося. Именно этого он никак
не ожидал от жены. Но опустевшие комнаты
говорили красноречивее живых людей. Галактиона охватило озлобленное отчаяние. Да, теперь все порвалось и навсегда. Возврата
уже не было.
— Вы-то как знаете, Галактион Михеич, а я
не согласен, что касаемо подсудимой скамьи.
Уж вы меня извините, а я
не согласен. Так и Прасковье Ивановне скажу. Конечно, вы во-время из дела ушли, и вам все равно… да-с. Что касаемо опять подсудимой скамьи, так от сумы да от тюрьмы
не отказывайся. Это вы правильно. А Прасковья Ивановна
говорит…
—
Не дурь, а болесть. Я
уж с доктором советовалась, с Кацманом. Он хоша и из жидов, а правильный человек. Так и
говорит: болесть в Серафиме.
Галактион ждал этого обличения и принял его с молчаливым смирением, но под конец отцовской речи он почувствовал какую-то фальшь
не в содержании этого обличения, а в самой интонации, точно старик
говорил только по привычке, но
уже сам
не верил собственным словам. Это поразило Галактиона, и он вопросительно посмотрел на отца.
— Один ты у меня правильный зять, —
говорил Харитон Артемьич, забывая старую семейную рознь. — Золото, а
не мужик… Покойница Фуса постоянно это
говорила, а я перечил ей. Теперь вот и перечить некому будет. Ох, горюшко!.. Ты
уж, писарь, постарайся на последях-то.
—
Уж это што
говорить — заступа… Позавидовал плешивый лысому. По-твоему хочу сделать: разделить сыновей. Хорошие ноне детки. Ох-хо-хо!.. А все суета, Харитон Артемьич… Деток вон мы с тобой судим и рядим, а о своей душе
не печалуемся. Только бы мне с своим делом развязаться… В скиты пора уходить. Вот вместе и пойдем.
Этого
уже решительно никто
не мог понять, а сам Харченко никому
не говорил.
— Позвольте мне кончить, господа… Дело
не в названии, а в сущности дела. Так я
говорю? Поднимаю бокал за того, кто открывает новые пути, кто срывает завесу с народных богатств, кто ведет нас вперед… Я сравнил бы наш банк с громадною паровою машиной, причем роль пара заменяет капитал, а вот этот пароход, на котором мы сейчас плывем, — это только один из приводов, который подчиняется главному двигателю… Гений заключается только в том, чтобы воспользоваться
уже готовою силой, а поэтому я предлагаю тост за…
Эти строгие теоретические рассуждения разлетались прахом при ближайшем знакомстве с делом. Конечно, и пшеничники виноваты, а с другой стороны, выдвигалась масса таких причин, которые
уже не зависели от пшеничников. Первое дело, своя собственная темнота одолевала, тот душевный глад, о котором
говорит писание. Пришли волки в овечьей шкуре и воспользовались мглой… По закону разорили целый край. И как все просто: комар носу
не подточит.
От Стабровского Устенька вышла в каком-то тумане. Ее сразу оставила эта выдержка. Она шла и краснела, припоминая то, что
говорил Стабровский. О, только он один понимал ее и с какою вежливостью старался
не дать этого заметить! Но она
уже давно научилась читать между строк и понимала больше, чем он думал. В сущности сегодняшнее свидание с Харитиной было ее экзаменом. Стабровский, наконец, убедился в том, чего боялся и за что жалел сейчас ее. Да, только он один будет знать ее девичью тайну.
Неточные совпадения
И в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей сердце громче
говорит. // Она его
не будет видеть; // Она должна в нем ненавидеть // Убийцу брата своего; // Поэт погиб… но
уж его // Никто
не помнит,
уж другому // Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, // Как дым по небу голубому, // О нем два сердца, может быть, // Еще грустят… На что грустить?..
Как взглянул он на его спину, широкую, как у вятских приземистых лошадей, и на ноги его, походившие на чугунные тумбы, которые ставят на тротуарах,
не мог
не воскликнуть внутренно: «Эк наградил-то тебя Бог! вот
уж точно, как
говорят, неладно скроен, да крепко сшит!..
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду,
говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато
уж никак тебя
не выдаст».
«Нет, этого мы приятелю и понюхать
не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что такого приятеля никак
не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что если он
уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже
не стоит и
говорить.
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» —
говорили: «А что пишут в газетах,
не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка,
уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем миром.