Тут случилось что-то необыкновенное, что Таисья сообразила только потом, когда опомнилась и
пришла в себя. Одно слово о «змее» точно ужалило Аглаиду. Она накинулась на Енафу с целым градом упреков, высчитывая по пальцам все скитские порядки. Мать Енафа слушала ее с раскрытым ртом, точно чем подавилась.
Неточные совпадения
— Лука Назарыч, вы напрасно так
себя обеспокоиваете, — докладывал письмоводитель Овсянников, этот непременный член всех заводских заседаний. — Рабочие сами придут-с и еще нам же поклонятся… Пусть теперь порадуются, а там мы свое-с наверстаем. Вон
в Кукарских заводах какую уставную грамоту составили: отдай все…
Завидев незнакомую женщину, закрывавшуюся тулупом, Основа ушел
в свою переднюю избу, а Таисья провела Аграфену
в заднюю половину, где была как у
себя дома. Немного погодя
пришел сам Основа с фонарем
в руке. Оглядев гостью, он не подал и вида, что узнал ее.
— Мечтание это, голубушка!.. Враг он тебе злейший, мочеганин-то этот. Зачем он ехал-то, когда добрые люди на молитву
пришли?.. И Гермогена знаю.
В четвертый раз сам
себя окрестил: вот он каков человек… Хуже никонианина. У них
в Златоусте последнего ума решились от этих поморцев… А мать Фаина к поповщине гнет, потому как сама-то она из часовенных.
Мир перед ее глазами расстилался
в грехе и несовершенствах, как библейская юдоль плача, а на
себя она смотрела как на гостью, которая
пришла, повернулась и должна уже думать о возвращении
в неизвестное и таинственное «домой».
Нюрочка добыла
себе у Таисьи какой-то старушечий бумажный платок и надела его по-раскольничьи, надвинув на лоб. Свежее, почти детское личико выглядывало из желтой рамы с сосредоточенною важностью, и Петр Елисеич
в первый еще раз заметил, что Нюрочка почти большая. Он долго провожал глазами укатившийся экипаж и грустно вздохнул: Нюрочка даже не оглянулась на него… Грустное настроение Петра Елисеича рассеял Ефим Андреич: старик
пришел к нему размыкать свое горе и не мог от слез выговорить ни слова.
Нюрочке это не понравилось. Что он хотел сказать этим? Наконец, она совсем не подавала ни малейшего повода для этого фамильярного тона. Она молча ушла к
себе в комнату и не показывалась к ужину. Катря довершила остальное. Она
пришла в комнату Нюрочки, присела на кровать и, мотнув головой
в сторону столовой, проговорила...
Раньше, когда
приходили брать его за какое-нибудь воровство, он покорялся беспрекословно и сам шел
в волость, чтобы получить соответствующую порцию горячих, а теперь защищался из принципа, — он чувствовал за
собой право на существование, — да и защищал он, главным образом, не
себя, а Феклисту.
Он не кричал на мужиков, не топал ногами, не
приходил в неистовство, как, бывало, Лука Назарыч, а держал
себя совершенно бесстрастно, как доктор с пациентами.
Морок
пришел в какое-то неистовство: рвал на
себе волосы, ругался, грозил неизвестно кому кулаком, а слезы так и катились по его лицу.
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она
пришла в себя; мы сидели у постели; только что она открыла глаза, начала звать Печорина. «Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)», — отвечал он, взяв ее за руку. «Я умру!» — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей не хотелось умирать!..
Вскоре из кухни торопливо пронес человек, нагибаясь от тяжести, огромный самовар. Начали собираться к чаю: у кого лицо измято и глаза заплыли слезами; тот належал себе красное пятно на щеке и висках; третий говорит со сна не своим голосом. Все это сопит, охает, зевает, почесывает голову и разминается, едва
приходя в себя.
Неточные совпадения
Богат, хорош
собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): //
Приди в чертог ко мне златой!..
Дорогою много
приходило ему всяких мыслей на ум; вертелась
в голове блондинка, воображенье начало даже слегка шалить, и он уже сам стал немного шутить и подсмеиваться над
собою.
По этой причине он всякий раз, когда Петрушка
приходил раздевать его и скидавать сапоги, клал
себе в нос гвоздичку, и во многих случаях нервы у него были щекотливые, как у девушки; и потому тяжело ему было очутиться вновь
в тех рядах, где все отзывалось пенником и неприличьем
в поступках.
Уже начинал было он полнеть и
приходить в те круглые и приличные формы,
в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая
в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на
себя как-то ненароком
в зеркало, не мог не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.
— Тут Кифа Мокиевич бил
себя весьма сильно
в грудь кулаком и
приходил в совершенный азарт.