Неточные совпадения
— А, это ты! — обрадовался Петр Елисеич, когда
на обратном пути с фабрики из ночной мглы выступила фигура брата Егора. — Вот что, Егор, поспевай сегодня же
ночью домой
на Самосадку и объяви всем пристанским, что завтра будут читать манифест о воле. Я уж хотел нарочного посылать… Так и скажи, что исправник приехал.
За воротами Ганна натолкнулась
на новую неприятную сцену. Тит стоял у телеги с черемуховою палкой в руках и смотрел
на подъезжавшего верхом второго сына, Макара. Лесообъездчик прогулял где-то целую
ночь с товарищами и теперь едва держался в седле. Завидев отца, Макар выпрямился и расправил болтавшиеся
на нем лядунки.
— Будешь по
ночам пропадать, а?.. — кричал
на всю улицу Тит, продолжая работать палкой. — Будешь?..
Всю
ночь Груздев страшно мучился. Ему все представлялось, что он бьется в кругу не
на живот, а
на смерть: поборет одного — выходит другой, поборет другого — третий, и так без конца.
На улице долго пьяные мужики горланили песни, а Груздев стонал, как раздавленный.
Над Самосадкой стояла прелестная летняя
ночь, какие бывают только
на Урале.
В страду
на Урале выпадают такие хорошие, теплые
ночи.
— Так я вот что тебе скажу, родимый мой, — уже шепотом проговорила Таисья Основе, — из огня я выхватила девку, а теперь лиха беда схорониться от брательников…
Ночью мы будем
на Самосадке, а к утру, к свету, я должна, значит, воротиться сюда, чтобы
на меня никакой заметки от брательников не вышло. Так ты сейчас же этого инока Кирилла вышли
на Самосадку: повремени этак часок-другой, да и отправь его…
Как
на грех, и
ночь выяснела.
— Повертка к Чистому болоту выпала, — объяснил он, нерешительно подходя к саням. — Ночью-то, пожалуй, болото и не переехать… которые окна еще не застыли, так в них попасть можно. Тут сейчас будет старый курень Бастрык, а
на нем есть избушка, — в ней, видно, и заночуем. Тоже и лошадь затомилась: троих везет…
Ичиги — созвездие Большой Медведицы; Кичиги — три звезды, которые видны бывают в этой стороне только зимой. С вечера Кичиги поднимаются
на юго-востоке, а к утру «западают»
на юго-западе. По ним определяют время длинной северной
ночи.
Ночь была сегодня темная, настоящая волчья, как говорят охотники, и видели хорошо только узкие глазки старца Кирилла. Подъезжая к повертке к скиту Пульхерии, он только угнетенно вздохнул. Дороги оставалось всего верст восемь. Горы сменялись широкими высыхавшими болотами,
на которых росла кривая болотная береза да сосна-карлица. Лошадь точно почуяла близость жилья и прибавила ходу. Когда они проезжали мимо небольшой лесистой горки, инок Кирилл, запинаясь и подбирая слова, проговорил...
В свою очередь Груздев приехал тоже потолковать о своих делах. По раскольничьей привычке, он откладывал настоящий разговор вплоть до
ночи и разговорился только после ужина, когда Нюрочка ушла спать, а они остались за столом с глазу
на глаз.
— Да ведь сам-то я разве не понимаю, Петр Елисеич? Тоже, слава богу, достаточно видали всяких людей и свою темноту видим… А как подумаю, точно сердце оборвется.
Ночью просыпаюсь и все думаю… Разве я первый переезжаю с одного места
на другое, а вот поди же ты… Стыдно рассказывать-то!
На фабрике работа шла своим чередом. Попрежнему дымились трубы, попрежнему доменная печь выкидывала по
ночам огненные снопы и тучи искр, по-прежнему
на плотине в караулке сидел старый коморник Слепень и отдавал часы. Впрочем, он теперь не звонил в свой колокол
на поденщину или с поденщины, а за него четыре раза в день гудел свисток паровой машины.
— Пропащее это дело, ваша фабрика, — проговорил, наконец, Морок, сплевывая
на горевший в печке огонь. Слепень постоянно день и
ночь палил даровые заводские дрова. — Черту вы все-то работаете…
— Говорят тебе: пильщики… Один хохол приехал из Ключевского
ночью, посмотрел
на памятник, а потом и спрашивает: «Зачем у вас по
ночам пильщики робят?»
Можно себе представить удивление Никитича, когда после двенадцати часов
ночи он увидал проходившего мимо его корпуса Петра Елисеича. Он даже протер себе глаза: уж не блазнит ли, грешным делом? Нет, он, Петр Елисеич… Утром рано он приходил
на фабрику каждый день, а
ночью не любил ходить, кроме редких случаев, как пожар или другое какое-нибудь несчастие. Петр Елисеич обошел все корпуса, осмотрел все работы и завернул под домну к Никитичу.
— Макар-то и пировать бросил, — рассказывала Таисья. — Только есть у него што-то
на уме: ночь-ночью ходит.
Ночью Ефим Андреич лежит
на кровати и одним ухом все прислушивается, как пыхтит паровая машина, и все ему кажется что-то не так и чего-то вообще недостает.
— Штой-то, Ефим Андреич, не
на пасынков нам добра-то копить. Слава богу, хватит и смотрительского жалованья… Да и по чужим углам
на старости лет муторно жить. Вон курицы у нас, и те точно сироты бродят… Переехали бы к себе в дом, я телочку бы стала выкармливать…
На тебя-то глядеть, так сердечушко все изболелось! Сам не свой ходишь, по
ночам вздыхаешь… Долго ли человеку известись!
Никаких разговоров по первоначалу не было, как не было их потом, когда
на другой день приехал с пожара Макар. Старик отмалчивался, а сыновья не спрашивали. Зато Домнушка в первую же
ночь через Агафью вызнала всю подноготную: совсем «выворотились» из орды, а по осени выедет и большак Федор с женой. Неловко было выезжать всем зараз, тоже совестно супротив других, которым не
на что было пошевельнуться: уехали вместе, а назад повернули первыми Горбатые.
Тит едва отвязался от подгулявшего дозорного и вернулся домой темнее
ночи. Всего места оставалась печь,
на которой старик чувствовал себя почти дома.
Дело к
ночи пришло, бабенка моя уж прямо
на дыбы…
— Успокой ты мою душу, скажи… — молила она, ползая за ним по избушке
на коленях. — Ведь я каждую
ночь слышу, как ребеночек плачет… Я это сначала
на отца Гурия думала, а потом уж догадалась. Кононушко, братец, скажи только одно слово: ты его убил? Ах, нет, и не говори лучше, все равно не поверю… ни одному твоему слову не поверю, потому что вынял ты из меня душу.
Духовный брат Конон просыпается. Ему так и хочется обругать, а то и побить духовную сестру, да рука не поднимается: жаль тоже бабенку. Очень уж сумлительна стала. Да и то сказать, хоть кого боязнь возьмет в этакую
ночь. Эх, только бы малость Глеб подрос, а тогда скатертью дорога
на все четыре стороны.
Наступила страда, но и она не принесла старикам обычного рабочего счастья. Виной всему был покос Никитича,
на котором доменный мастер страдовал вместе с племянником Тишкой и дочерью Оленкой. Недавние ребята успели сделаться большими и помогали Никитичу в настоящую силу. Оленка щеголяла в кумачном сарафане, и ее голос не умолкал с утра до
ночи, — такая уж голосистая девка издалась. Пашка Горбатый, страдовавший с отцом, потихоньку каждый вечер удирал к Тишке и вместе с ним веселился
на кержацкую руку.
—
На што тебе изба, непутевому? — убеждала Рачителиха. — Все равно живешь где день, где
ночь…
Макар не обращал внимания
на хозяйственные недостатки, а только читал какие-то церковные книги да долго молился по
ночам.
Неточные совпадения
У
ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, // Вы, равнодушные счастливцы, // Вы, школы Левшина птенцы, // Вы, деревенские Приамы, // И вы, чувствительные дамы, // Весна в деревню вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных
ночей. // В поля, друзья! скорей, скорей, // В каретах, тяжко нагруженных, //
На долгих иль
на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Финал гремит; пустеет зала; // Шумя, торопится разъезд; // Толпа
на площадь побежала // При блеске фонарей и звезд, // Сыны Авзонии счастливой // Слегка поют мотив игривый, // Его невольно затвердив, // А мы ревем речитатив. // Но поздно. Тихо спит Одесса; // И бездыханна и тепла // Немая
ночь. Луна взошла, // Прозрачно-легкая завеса // Объемлет небо. Всё молчит; // Лишь море Черное шумит…
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. //
Ночей Италии златой // Я негой наслажусь
на воле // С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.
В тот год осенняя погода // Стояла долго
на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал только в январе //
На третье в
ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли и забор, //
На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых
на дворе // И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.