Неточные совпадения
Прибежавший Тишка шепотом объявил, что Лука Назарыч проснулся и требует к
себе Овсянникова. Последний не допил блюдечка, торопливо застегнул на ходу сюртук и разбитою походкой, как опоенная лошадь, пошел
за казачком.
Глаза у пристанского разбойника так и горели, и охватившее его воодушевление передалось Нюрочке, как зараза. Она шла теперь
за Васей, сама не отдавая
себе отчета. Они сначала вышли во двор, потом
за ворота, а через площадь к конторе уже бежали бегом, так что у Нюрочки захватывало дух.
Петр Елисеич схватил
себя за голову и упал на кушетку; его только теперь взяло то горе, которое давило камнем целую жизнь.
Макар ушел к
себе в заднюю избу, где его жена Татьяна стирала на ребят. Он все еще не мог прочухаться от родительской трепки и недружелюбно смотрел на широкую спину безответной жены, взятой в богатую семью
за свою лошадиную силу.
Семья Тита славилась как хорошие, исправные работники. Сам старик работал всю жизнь в куренях, куда уводил с
собой двух сыновей. Куренная работа тяжелая и ответственная, потом нужно иметь скотину и большое хозяйственное обзаведение, но большие туляцкие семьи держались именно
за нее, потому что она представляла больше свободы, — в курене не скоро достанешь, да и как уследишь
за самою работой? На дворе у Тита всегда стояли угольные коробья, дровни и тому подобная углепоставщицкая снасть.
«Три пьяницы» вообще чувствовали
себя прекрасно, что бесило Рачителиху, несколько раз выглядывавшую из дверей своей каморки в кабак.
За стойкой управлялся один Илюшка, потому что днем в кабаке народу было немного, а набивались к вечеру. Рачителиха успевала в это время управиться около печи, прибрать ребятишек и вообще повернуть все свое бабье дело, чтобы вечером уже самой выйти
за стойку.
— Вот ужо я тебе задам, — ворчал он, засовывая
себе за спину дорожную кожаную подушку.
Матюшка с медвежьею силой соединял в
себе великую глупость, поэтому остановился и не знал, что ему делать: донести приказчичьи пожитки до горницы или бросить их и бежать
за Егором…
Так дело и сойдет само
собой, а когда грешная душа вернется из скитов, ее сейчас и пристроят
за какого-нибудь вдового, детного мужика.
А девка-то какая: чистяк, кровь с молоком, и вдруг погубила
себя из-за какого-то мочеганина.
— Дураками оказали
себя куренные-то:
за мужика тебя приняли… Так и будь мужиком, а то еще скитские встренутся да будут допытываться… Ох, грехи наши тяжкие!.. А Мосей-то так волком и глядит: сердитует он на меня незнамо
за што. Родной брат вашему-то приказчику Петру Елисеичу…
Старик сердился на Мухина
за его выходку на Медном руднике, но смирил
себя и обратился к нему с заказом составить докладную записку по поводу необходимых реформ заводского дела, сообразно с требованиями и условиями нового положения.
Припомнились все неистовства старого Палача, суровые наказания самого Луки Назарыча и других управляющих, а из-за этих воспоминании поднялась кровавая память деда нынешнего заводовладельца, старика Устюжанинова, который насмерть заколачивал людей у
себя на глазах.
Галдевшая у печей толпа поденщиц была занята своим делом. Одни носили сырые дрова в печь и складывали их там, другие разгружали из печей уже высохшие дрова. Работа кипела, и слышался только треск летевших дождем поленьев. Солдатка Аннушка работала вместе с сестрой Феклистой и Наташкой. Эта Феклиста была еще худенькая, несложившаяся девушка с бойкими глазами. Она
за несколько дней работы исцарапала
себе все руки и едва двигалась: ломило спину и тело. Сырые дрова были такие тяжелые, точно камни.
— Пустое это дело, Петр Елисеич! — с загадочною улыбкой ответил солдат. — И разговору-то не стоит… Закон один: жена завсегда подвержена мужу вполне… Какой тут разговор?.. Я ведь не тащу
за ворот сейчас… Тоже имею понятие, что вам без куфарки невозможно. А только этого добра достаточно, куфарок: подыщете
себе другую, а я Домну поворочу уж к
себе.
Про
себя Рачителиха от души жалела Домнушку: тяжело ей, бедной… С полной-то волюшки да прямо в лапы к этакому темному мужику попала, а бабенка простая. Из-за простоты своей и мужнино ученье теперь принимает.
Обыкновенно Аглаида уводила Нюрочку
за занавеску к печке, усаживала в уголок на лавку или к
себе на колени и говорила ласковым шепотом одно и то же...
За поминальным обедом Груздев выпил лишнюю рюмку и вернулся домой слегка навеселе. Сейчас после обеда он должен был отправиться в обратный путь. Переодеваясь по-дорожному, он весело ухмылялся и бормотал
себе в бороду...
Вынесла Аглаида свой искус в точности, ни одного раза не сказала «поперешного» слова матери Енафе да еще от
себя прибавила
за свой грех особую эпитимию: ляжет спать и полено под голову положит.
Аглаида могла огорчаться про
себя, а спорить не смела: мать Енафа возражений не принимала и осудила бы
за непокорность.
Еще в страду девки
за людей шли, все же подмога, а в остальное время все-то они вместе расколотого гроша не стоили и едва
себе на одежду заробливали.
Спиридония именно
за то, что поморцы не признавали его, а здесь они расхаживали, как у
себя дома, и никто не смел их тронуть пальцем.
Тишка только посмотрел на нее, ничего не ответил и пошел к
себе на покос, размахивая уздой. Ганна набросилась тогда на Федорку и даже потеребила ее
за косу, чтобы не заводила шашней с кержачатами. В пылу гнева она пригрозила ей свадьбой с Пашкой Горбатым и сказала, что осенью в заморозки окрутят их. Так решили старики и так должно быть. Федорка не проронила ни слова, а только побелела, так что Ганне стало ее жаль, и старуха горько заплакала.
Голиковский откладывал целых полгода свою поездку по другим заводам из-за необходимых реформ в центре, а когда дело было уже обставлено, он «позволил
себе это удовольствие» и прежде всего отправился в Ключевской завод.
Макар сделался задумчивым до суровости. Татьяна больше не боялась
за него, хотя он и частенько похаживал в Кержацкий конец к мастерице Таисье. Аглаида тоже бывала у Таисьи, но она содержала
себя строго: комар носу не подточит. У Таисьи шли какие-то таинственные беседы, в которых принимали участие старик Основа, Макар и еще кое-кто из мужиков. Пробовали они залучить к
себе и Тита, но старик не пошел.
Ее охватил смертельный ужас
за самое
себя, и она стала наблюдать
за каждым своим шагом,
за каждым словом и каждою мыслью, подмечая ненормальности и уклонения.
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми
себе. (Режет жаркое.)Что это
за жаркое? Это не жаркое.
Анна Андреевна. Ну что ты? к чему? зачем? Что
за ветреность такая! Вдруг вбежала, как угорелая кошка. Ну что ты нашла такого удивительного? Ну что тебе вздумалось? Право, как дитя какое-нибудь трехлетнее. Не похоже, не похоже, совершенно не похоже на то, чтобы ей было восемнадцать лет. Я не знаю, когда ты будешь благоразумнее, когда ты будешь вести
себя, как прилично благовоспитанной девице; когда ты будешь знать, что такое хорошие правила и солидность в поступках.
— дворянин учится наукам: его хоть и секут в школе, да
за дело, чтоб он знал полезное. А ты что? — начинаешь плутнями, тебя хозяин бьет
за то, что не умеешь обманывать. Еще мальчишка, «Отче наша» не знаешь, а уж обмериваешь; а как разопрет тебе брюхо да набьешь
себе карман, так и заважничал! Фу-ты, какая невидаль! Оттого, что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так оттого и важничаешь? Да я плевать на твою голову и на твою важность!
Лука Лукич (хватаясь
за карманы, про
себя).Вот те штука, если нет! Есть, есть! (Вынимает и подает, дрожа, ассигнации.)
Правдин. Надобно действительно, чтоб всякое состояние людей имело приличное
себе воспитание; тогда можно быть уверену… Что
за шум?