Неточные совпадения
Он вошел
в гостиную и поздоровался с гостями за руку, как человек, привыкший к
заводским порядкам.
При входе
в этот корпус Луку Назарыча уже встречал
заводский надзиратель Подседельников, держа снятую фуражку наотлет. Его круглое розовое лицо так и застыло от умиления, а круглые темные глаза ловили каждое движение патрона. Когда рассылка сообщил ему, что Лука Назарыч ходит по фабрике, Подседельников обежал все корпуса кругом, чтобы встретить начальство при исполнении обязанностей. Рядом с ним вытянулся
в струнку старик уставщик, — плотинного и уставщика рабочие звали «сестрами».
В Мурмосском
заводском округе Ключевской завод считался самым старейшим, а ключевская домна — одной из первых на Урале.
В действительности же этого не было:
заводские рабочие хотя и ждали воли с часу на час, но
в них теперь говорила жестокая
заводская муштра, те рабьи инстинкты, которые искореняются только годами.
Самая мысль о воле как-то совсем не укладывалась
в общий инвентарь
заводских соображений и дум.
Ключевской завод поместился
в узле трех горных речек — Урья, Сойга и Култым, которые образовали здесь большой
заводский пруд, а дальше шли уже под именем одной реки Березайки, вливавшейся
в Черчеж.
Живая горная вода сочилась из-под каждой горы, катилась по логам и уклонам, сливалась
в бойкие речки, проходила через озера и, повернув тысячи тяжелых
заводских и мельничных колес, вырывалась, наконец, на степной простор, где, как шелковые ленты, ровно и свободно плыли красивые степные реки.
Устюжаниновы повели
заводское дело сильною рукой, а так как на Урале
в то время рабочих рук было мало, то они охотно принимали беглых раскольников и просто бродяг, тянувших на Урал из далекой помещичьей «Расеи».
В самом Ключевском заводе невольно бросалась
в глаза прежде всего расчлененность «жила», раскидавшего свои домишки по берегам трех речек и
заводского пруда.
Когда река Березайка была запружена и три реки слились
в один пруд,
заводским центром сделалась фабрика.
Если идти из Кержацкого конца по
заводской плотине, то на другом берегу пруда вы попадали прямо
в заводскую контору.
Попасть «
в медную гору», как мочегане называли рудник, считалось величайшею бедой, гораздо хуже, чем «огненная работа» на фабрике, не говоря уже о вспомогательных
заводских работах, как поставка дров, угля и руды или перевозка вообще.
Пеньковка славилась как самое отчаянное место, поставлявшее
заводских конюхов, поденщиц на фабрику и рабочих
в рудник.
Около
заводской конторы и на крылечке сидели служащие и мелкая
заводская сошка, а у машинной, где висел на высоком столбе медный колокол, шушукалась и хихикала расцвеченная толпа
заводских поденщиц, вырядившихся
в ситцевые сарафаны, кумачные платки и станушки с пестрыми подзорами.
Заводские конюха и приехавшие с гостями кучера заигрывали с этою веселою толпой, которая взвизгивала, отмахивалась руками и бросала
в конюхов комьями земли.
Слышно было, как переминалась с ноги на ногу застоявшаяся у крыльца лошадь да как
в кухне поднималась бабья трескотня: у Домнушки сидела
в гостях шинкарка Рачителиха, красивая и хитрая баба, потом испитая старуха, надрывавшаяся от кашля, — мать Катри,
заводская дурочка Парасковея-Пятница и еще какие-то звонкоголосые
заводские бабенки.
Навстречу
заводской власти из церковной ограды показались зеленые хоругви, ярко блеснули иконы, а за ними мерным шагом двигался церковный причт
в полном праздничном облачении.
Заводские служащие дожидались приглашения
в конторе и пришли
в господский дом двумя партиями: сначала пришли Подседельниковы, а за ними Чебакова родня.
Эти две фамилии
заводских служащих враждовали между собой с испокон веку и теперь сошлись вместе
в полном своем составе, кажется, еще
в первый раз.
Во главе фамилии Чебаковых стояли меднорудянский надзиратель старичок Ефим Андреич и Палач, а во главе Подседельниковых —
заводский надзиратель Ястребок; первые с испокон веку обращались, главным образом, около медного рудника Крутяша, а вторые на фабрике и
в заводской конторе, хотя и встречались перебежчики.
Отдельно держались приезжие, как своего рода
заводская аристократия, Овсянников, Груздев, исправник, старик Основа и о. Сергей. К ним присоединились потом Ефим Андреич и Ястребок. Основа, плечистый и широкий
в кости старик, держал себя совершенно свободно, как свой человек. Он степенно разглаживал свою седую, окладистую бороду и вполголоса разговаривал больше с Груздевым.
В своем раскольничьем полукафтане, с подстриженными
в скобку волосами, Основа резко выделялся из остальных гостей.
— Смотри, чтобы козла [«Посадить козла» на
заводском жаргоне значит остудить доменную печь, когда
в ней образуется застывшая масса из чугуна, шлаков и угля. (Прим. Д. Н. Мамина-Сибиряка.)]
в домну для праздника не посадить.
Что мог объяснить Петр Елисеич чистой детской душе, когда этот случай был каплей
в море крепостного
заводского зла?
По улицам везде бродил народ. Из Самосадки наехали пристановляне, и
в Кержацком конце точно открылась ярмарка, хотя пьяных и не было видно, как
в Пеньковке. Кержаки кучками проходили через плотину к
заводской конторе, прислушивались к веселью
в господском доме и возвращались назад; по глухо застегнутым на медные пуговицы полукафтаньям старинного покроя и низеньким валеным шляпам с широкими полями этих кержаков можно было сразу отличить
в толпе. Крепкий и прижимистый народ, не скажет слова спроста.
Старики переглянулись, посмотрели на Полуэхта, известного
заводского враля, и одновременно почесали
в затылках: им эта мысль еще не приходила
в голову.
Подбодренные смелостью старика,
в дверях показались два-три человека с единственным
заводским вором Мороком во главе. Они продолжали подталкивать дурачка Терешку, Парасковею-Пятницу и другого дурака, Марзака, высокого старика с лысою головою. Морок, плечистый мужик с окладистою бородой и темными глазами навыкате, слыл за отчаянную башку и не боялся никого. С ним под руку ворвался
в кабак совсем пьяный Терешка-казак.
Они прибежали
в контору. Через темный коридор Вася провел свою приятельницу к лестнице наверх, где помещался
заводский архив. Нюрочка здесь никогда не бывала и остановилась
в нерешительности, но Вася уже тащил ее за руку по лестнице вверх. Дети прошли какой-то темный коридор, где стояла поломанная мебель, и очутились, наконец,
в большой низкой комнате, уставленной по стенам шкафами с связками бумаг. Все здесь было покрыто толстым слоем пыли, как и следует быть настоящему архиву.
Господский дом проснулся как-то разом, и опять
в нем закипело веселье, на время прерванное сном. Иван Семеныч потребовал себе пунша, потому что у него голова требовала починки. Потом стали пить пунш все, а на дворе опять появились кафтанники, лесообъездчики и разный другой
заводский люд.
У закостеневшего на
заводской работе Овсянникова была всего единственная слабость, именно эти золотые часы. Если кто хотел найти доступ
в его канцелярское сердце, стоило только завести речь об его часах и с большею или меньшею ловкостью похвалить их. Эту слабость многие знали и пользовались ею самым бессовестным образом. На именинах, когда Овсянников выпивал лишнюю рюмку, он бросал их за окно, чтобы доказать прочность. То же самое проделал он и теперь, и Нюрочка хохотала до слез, как сумасшедшая.
— Постой, постой… — остановил его Никитич, все еще не имея сил совладать с мыслью, никак не хотевшей укладываться
в его
заводскую голову. — Как ты сказал: кто будет на фабрике робить?
Старик Палач, отец нынешнего Палача, заметил его и взял к себе на рудник Крутяш
в дозорные, как верного человека, а маленького Елескина сына записал
в заводскую ключевскую школу.
Проживавший за границей заводовладелец Устюжанинов как-то вспомнил про свои заводы на Урале, и ему пришла дикая блажь насадить
в них плоды настоящего европейского просвещения, а для этого стоило только написать коротенькую записочку главному
заводскому управляющему.
Когда эта записочка прилетела на Урал, то последовала немедленная резолюция: выбрать из числа
заводских школьников десять лучших и отправить их
в Париж, где проживал тогда сам Устюжанинов.
Всего более удивляли одеревеневший
в напастях
заводский люд европейские костюмы «заграничных», потом их жены — «немки» и, наконец, та свобода, с какой они держали себя.
Заводский рассылка оповестил «заграничных», чтобы они явились
в контору
в шесть часов утра.
Первый ученик Ecole polytechnique каждый день должен был спускаться по стремянке с киркой
в руках и с блендочкой на кожаном поясе на глубину шестидесяти сажен и работать там наравне с другими; он представлял
в заводском хозяйстве ценность, как мускульная сила, а
в его знаниях никто не нуждался.
Все время расчета Илюшка лежал связанный посреди кабака, как мертвый. Когда Груздев сделал знак, Морок бросился его развязывать, от усердия к благодетелю у него даже руки дрожали, и узлы он развязывал зубами. Груздев, конечно, отлично знал единственного
заводского вора и с улыбкой смотрел на его широчайшую спину. Развязанный Илюшка бросился было стремглав
в открытую дверь кабака, но здесь попал прямо
в лапы к обережному Матюшке Гущину.
Попадались и другие пешеходы, тоже разодетые по-праздничному. Мужики и бабы кланялись господскому экипажу, — на заводах рабочие привыкли кланяться каждой фуражке. Все шли на пристань. Николин день считался годовым праздником на Ключевском, и тогда самосадские шли
в завод, а
в троицу
заводские на пристань. Впрочем, так «гостились» одни раскольники, связанные родством и многолетнею дружбой, а мочегане оставались сами по себе.
На половине дороги обогнали телегу,
в которой ехал старик Основа с двумя маленькими дочерями, а потом другую телегу,
в которой лежали и сидели брательники Гущины. Лошадью правила их сестра Аграфена, первая
заводская красавица.
Воровства
в Ключевском заводе вообще не было, а единственный
заводский вор Никешка Морок летом проживал
в конском пасеве.
Сиротства меньше по крестьянам, потому нет у них
заводского увечья и простуды, как на огненной работе: у того ноги застужены, у другого поясница не владеет, третий и на ногах, да силы
в нем нет никакой.
— Отсоветовать вам я не могу, — говорил о. Сергей, разгуливая по комнате, — вы подумаете, что я это о себе буду хлопотать… А не сказать не могу. Есть хорошие земли
в Оренбургской степи и можно там устроиться, только одно нехорошо: молодым-то не понравится тяжелая крестьянская работа. Особенно бабам непривычно покажется…
Заводская баба только и знает, что свою домашность да ребят, а там они везде поспевай.
Страда была на исходе, а положение
заводских дел оставалось
в самом неопределенном виде.
Заводские управители ждали подробных инструкций от главного заводоуправления
в Мурмосе, а главное заводоуправление
в свою очередь ждало окончательной программы из главной конторы
в Петербурге.
— Лука Назарыч, вы напрасно так себя обеспокоиваете, — докладывал письмоводитель Овсянников, этот непременный член всех
заводских заседаний. — Рабочие сами придут-с и еще нам же поклонятся… Пусть теперь порадуются, а там мы свое-с наверстаем. Вон
в Кукарских заводах какую уставную грамоту составили: отдай все…
Петр Елисеич был другого мнения, которое старался высказать по возможности
в самой мягкой форме.
В Западной Европе даровой крепостной труд давно уже не существует, а между тем
заводское дело процветает благодаря машинам и улучшениям
в производстве. Конечно, сразу нельзя обставить заводы, но постепенно все устроится. Даже будет выгоднее и для заводов эта новая система хозяйства.
Палач выскочил
в переднюю, чтобы обругать смельчаков, нарушивших завтрак, но так и остановился
в дверях с раскрытым ртом: перед ним стояли
заводские разбойники Окулко, Челыш и Беспалый. Первая мысль, которая мелькнула
в голове Палача, была та, что разбойники явились убить его, но он сейчас же услышал шептанье собравшегося у крыльца народа.
Прошел и успеньев день.
Заводские служащие, отдыхавшие летом, заняли свои места
в конторе, как всегда, — им было увеличено жалованье, как мастерам и лесообъездчикам. За контору никто и не опасался, потому что служащим, поколениями выраставшим при
заводском деле и не знавшим ничего другого, некуда было и деваться, кроме своей конторы. Вся разница теперь была
в том, что они были вольные и никакой Лука Назарыч не мог послать их
в «гору». Все смотрели на фабрику, что скажет фабрика.
Петр Елисеич, как всякий
заводский человек, горячо любил свою фабрику и теперь с особенным удовольствием ходил по корпусам
в сопровождении своей свиты из уставщика, дозорных и надзирателя.
Такие сцены повторялись слишком часто, чтобы удивить мастерицу, но теперь валялась у ней
в ногах Аграфена, первая
заводская красавица, у которой отбоя от женихов не было. Объяснений не требовалось: девичий грех был налицо.