Неточные совпадения
В Егоре девочка
узнала кержака: и по покрою кафтана, и по волосам, гладко подстриженным до бровей, от одного уха до другого, и по особому складу
всего лица, — такое сердитое и скуластое лицо, с узкими темными глазками и окладистою бородой, скатавшиеся пряди которой были запрятаны под ворот рубахи из домашней пестрядины. Наверное, этот кержак ждет, когда проснется папа, а папа только напьется чаю и сейчас пойдет в завод.
— Да я же тебе говорю, что ничего не
знаю, как и
все другие. Никто ничего не
знает, а потом видно будет.
— Ты и скажи своим пристанским, что волю никто не спрячет и в свое время объявят, как и в других местах. Вот приедет главный управляющий Лука Назарыч, приедет исправник и объявят… В Мурмосе уж
все было и у нас будет, а брат Мосей врет, чтобы его больше водкой поили. Волю объявят, а как и что будет — никто сейчас не
знает. Приказчикам обманывать народ тоже не из чего: сами крепостные.
Вся дворня
знала, что с «фалетуром» гонял с завода на завод один Лука Назарыч, главный управляющий, гроза
всего заводского населения.
— Вот что, отец Сергей, — заговорил Лука Назарыч, не приглашая священника садиться. — Завтра нужно будет молебствие отслужить на площади… чтобы по
всей форме. Образа поднять, хоругви, звон во
вся, — ну, уж вы там
знаете, как и что…
Конечно,
вся фабрика уже
знала о приезде главного управляющего и по-своему приготовилась, как предстать пред грозные очи страшного владыки, одно имя которого производило панику.
С отъездом Луки Назарыча
весь Ключевской завод вздохнул свободнее, особенно господский дом, контора и фабрика. Конечно, волю объявили, — отлично, а все-таки кто его
знает… Груздев отвел Петра Елисеича в кабинет и там допрашивал...
Больше
всех надоедал Домнушке гонявшийся за ней по пятам Вася Груздев, который толкал ее в спину, щипал и
все старался подставить ногу, когда она тащила какую-нибудь посуду. Этот «пристанской разбойник», как окрестила его прислуга, вообще
всем надоел. Когда ему наскучило дразнить Сидора Карпыча, он приставал к Нюрочке, и бедная девочка не
знала, куда от него спрятаться. Она спаслась только тем, что ушла за отцом в сарайную. Петр Елисеич, по обычаю, должен был поднести
всем по стакану водки «из своих рук».
— Терешка, хочешь водки? — окликнул его Окулко. — Рачителиха, давай им
всем по стакану… Парасковея, аль не
узнала?.. Наливай еще по стакану! — командовал развеселившийся Окулко. —
Всем воля вышла… Гуляй на
все, сдачи не будет.
У закостеневшего на заводской работе Овсянникова была
всего единственная слабость, именно эти золотые часы. Если кто хотел найти доступ в его канцелярское сердце, стоило только завести речь об его часах и с большею или меньшею ловкостью похвалить их. Эту слабость многие
знали и пользовались ею самым бессовестным образом. На именинах, когда Овсянников выпивал лишнюю рюмку, он бросал их за окно, чтобы доказать прочность. То же самое проделал он и теперь, и Нюрочка хохотала до слез, как сумасшедшая.
Набат точно вымел
весь народ из господского дома, остались только Домнушка, Катря и Нюрочка, да бродил еще по двору пьяный коморник Антип. Народ с площади бросился к кабаку, —
всех гнало любопытство посмотреть, как будет исправник ловить Окулка. Перепуганные Катря и Нюрочка прибежали в кухню к Домнушке и не
знали, куда им спрятаться.
Все сконфуженно молчали. Иван Семеныч, когда
узнал, в чем дело, даже побелел от злости и дрожащими губами сказал Рачителихе...
—
Знаю, что пришел… Михалко, посвети-ка на изложницы,
все ли канавки проделаны…
— Куда же он убежал, папочка?.. Ведь теперь темно… Я
знаю, что его били. Вот
всем весело,
все смеются, а он, как зверь, бежит в лес… Мне его жаль, папочка!..
— Прежде
всего вы
все крепостные, — заговорил Лука Назарыч, тогда еще средних лет человек. — Я тоже крепостной. Вот и
все. О дальнейших моих распоряжениях вы
узнаете через контору.
— А ты не
знал, зачем Окулко к вам в кабак ходит? — не унимался Пашка, ободренный произведенным впечатлением. — Вот тебе и двои Козловы ботинки… Окулко-то ведь жил с твоею матерью, когда она еще в девках была. Ее в хомуте водили по
всему заводу… А
все из-за Окулка!..
Все время расчета Илюшка лежал связанный посреди кабака, как мертвый. Когда Груздев сделал знак, Морок бросился его развязывать, от усердия к благодетелю у него даже руки дрожали, и узлы он развязывал зубами. Груздев, конечно, отлично
знал единственного заводского вора и с улыбкой смотрел на его широчайшую спину. Развязанный Илюшка бросился было стремглав в открытую дверь кабака, но здесь попал прямо в лапы к обережному Матюшке Гущину.
В избу начали набиваться соседи, явившиеся посмотреть на басурмана: какие-то старухи, старики и ребятишки, которых Мухин никогда не видал и не помнил. Он ласково здоровался со
всеми и спрашивал, чьи и где живут.
Все его
знали еще ребенком и теперь смотрели на него удивленными глазами.
— Да дело не маленькое, родимый мой… Вот прошла теперь везде воля, значит,
всем хрестьянам, а как насчет земляного положенья? Тебе это ближе
знать…
Петру Елисеичу не хотелось вступать в разговоры с Мосеем, но так как он, видимо, являлся здесь представителем Самосадки, то пришлось подробно объяснять
все, что Петр Елисеич
знал об уставных грамотах и наделе землей бывших помещичьих крестьян. Старички теперь столпились вокруг
всего стола и жадно ловили каждое слово, поглядывая на Мосея, — так ли, мол, Петр Елисеич говорит.
В этих словах слышалось чисто раскольничье недоверие, которое возмущало Петра Елисеича больше
всего: что ему скрывать, пока ни он, ни другие решительно ничего не
знали? Приставанье Мосея просто начинало его бесить.
— Ишь быстроногая… — любовно повторяла Таисья, улепетывая за Нюрочкой. Таисье было под сорок лет, но ее восковое лицо
все еще было красиво тою раскольничьею красотой, которая не
знает износа. Неслышные, мягкие движения и полумонашеский костюм придавали строгую женственность
всей фигуре. Яркокрасные, строго сложенные губы говорили о неизжитом запасе застывших в этой начетчице сил.
Такие разговоры повторялись каждый день с небольшими вариациями, но последнего слова никто не говорил, а
всё ходили кругом да около. Старый Тит стороной вызнал, как думают другие старики. Раза два, закинув какое-нибудь заделье, он объехал почти
все покосы по Сойге и Култыму и везде сталкивался со стариками. Свои туляки говорили
все в одно слово, а хохлы или упрямились, или хитрили. Ну, да хохлы сами про себя
знают, а Тит думал больше о своем Туляцком конце.
Всех он
знает и
знает все, что делается кругом.
— Первая причина, Лука Назарыч, что мы не обязаны будем содержать ни сирот, ни престарелых, ни увечных, — почтительнейше докладывал Овсянников. — А побочных сколько было расходов: изба развалилась, лошадь пала, коровы нет, —
все это мы заводили на заводский счет, чтобы не обессилить народ. А теперь пусть сами живут, как
знают…
— И это
знаю!.. Только
все это пустяки. Одной поденщины сколько мы должны теперь платить. Одним словом, бросай
все и заживо ложись в могилу… Вот француз
все своею заграницей утешает, да только там свое, а у нас свое. Машины-то денег стоят, а мы должны миллион каждый год послать владельцам… И без того заводы плелись кое-как, концы с концами сводили, а теперь где мы возьмем миллион наш?
Знала она отлично эта кулаки, когда Палач был трезвый, но он пил запоем, и тогда была уже «
вся воля» Анисьи.
Домик, в котором жил Палач, точно замер до следующего утра. Расставленные в опасных пунктах сторожа не пропускали туда ни одной души. Так прошел целый день и
вся ночь, а утром крепкий старик ни свет ни заря отправился в шахту. Караул был немедленно снят. Анисья
знала все привычки Луки Назарыча, и в восемь часов утра уже был готов завтрак, Лука Назарыч смотрел довольным и даже милостиво пошутил с Анисьей.
На полатях лежал Заболотский инок Кирилл, который частенько завертывал в Таисьину избушку. Он наизусть
знал всю церковную службу и наводил на ребят своею подавляющею ученостью панический страх. Сама Таисья возилась около печки с своим бабьим делом и только для острастки появлялась из-за занавески с лестовкой в руках.
— Голубушка, матушка… Ничего я не
знаю… затемнилась
вся…
Она плохо сознавала, что делает и что должна сделать, но вместе с тем отлично
знала, что должна
все устроить, и устроить сейчас же.
—
Знаем, какое у тебя дело, родимый мой… Совсем хорошее твое дело, Макарушко, ежели на
всю улицу похваляешься. Про худые-то дела добрые люди молчат, а ты вон как пасть разинул… А где у тебя шапка-то?
Транспортные в Ключевском заводе были
все чужие и мало
знали Таисью.
Аграфену оставили в светелке одну, а Таисья спустилась с хозяйкой вниз и уже там в коротких словах обсказала свое дело. Анфиса Егоровна только покачивала в такт головой и жалостливо приговаривала: «Ах, какой грех случился… И девка-то какая, а вот попутал враг. То-то лицо знакомое: с первого раза
узнала. Да такой другой красавицы и с огнем не сыщешь по
всем заводам…» Когда речь дошла до ожидаемого старца Кирилла, который должен был увезти Аграфену в скиты, Анфиса Егоровна только всплеснула руками.
— Выведу в орду
всю свою семью, а вы как
знаете, этово-тово, — повторял Тит.
С ней, по крайности, можно и поговорить и посоветоваться, — Аннушка
все на свете
знала.
—
Знаю,
знаю, душа моя, а все-таки должны быть коноводы… Впрочем, я должен тебя предупредить, ангел мои, что я
знаю решительно
все. Да-с… Вот мы этих смутьянов и пощупаем… хе-хе!
Груздев скоро пришел, и сейчас же
все сели обедать. Нюрочка была рада, что Васи не было и она могла делать
все, как сама хотела. За обедом шел деловой разговор Петр Елисеич только поморщился, когда
узнал, что вместе с ним вызван на совещание и Палач. После обеда он отправился сейчас же в господский дом, до которого было рукой подать. Лука Назарыч обедал поздно, и теперь было удобнее
всего его видеть.
Петр Елисеич напряг последние силы, чтобы сдержаться и не выйти из себя. Он
знал, что теперь
все кончено. Оставалось только одно: умереть с честью. После резкого вступления Лука Назарыч тоже заметно смирился.
После обеда Груздев прилег отдохнуть, а Анфиса Егоровна ушла в кухню, чтобы сделать необходимые приготовления к ужину. Нюрочка осталась в чужом доме совершенно одна и решительно не
знала, что ей делать. Она походила по комнатам, посмотрела во
все окна и кончила тем, что надела свою шубку и вышла на двор. Ворота были отворены, и Нюрочка вышла на улицу. Рынок, господский дом, громадная фабрика, обступившие завод со
всех сторон лесистые горы —
все ее занимало.
— Невозможно, Петр Елисеич! — спорил Груздев. — Не такое это дело, чтобы новые места нам с тобой разыскивать… Мохом мы с тобой обросли, вот главная причина.
Знаешь, как собака: ее палкой, а она
все к хозяину лезет…
— Это не наше дело… — заговорил он после неприятной паузы. — Да и тебе пора спать. Ты вот бегаешь постоянно в кухню и слушаешь
все, что там говорят.
Знаешь, что я этого не люблю. В кухне болтают разные глупости, а ты их повторяешь.
Об Аграфене он
знал, что она в скитах, и
все порывался туда, но не пускала служба.
Из разговоров и поведения мужа Домнушка убедилась, что он
знает решительно
все как про нее, так и про брата Макара, только молчит до поры до времени.
— Не
знаю, Дунюшка, ничего не
знаю… Везде ходит,
все смотрит, а делать пока ничего не делает.
— Нет, они, брат, унюхают
все и так сделают, что сам себя не
узнаешь…
— Это не резон, милый ты мой… Прохарчишься, и
все тут. Да… А ты лучше,
знаешь, что сделай… Отдавай мне деньги-то, я их оберну раза три-четыре в год, а процент пополам. Глядишь, и набежит тысчонка-другая. На Самосадке-то не прожить… Я для тебя говорю, а ты подумай хорошенько. Мне-то
все равно, тебе платить или кому другому.
Разбудит ее и заставит молиться, а сама на печку, — ленивая была эта Енафа, хотя
всю раскольничью службу
знала до тонкости.
Лучшим вожаком служил смиренный инок Кирилл, который
знал все тропы и едва заметные «сакмы».
Из-под Мохнатенькой вышли ранним утром, а заночевали в Чистом болоте, на каком-то острове, о котором
знал один Кирилл. Когда
все скитницы заснули около огонька, как зарезанные, инок спросил неспавшую Аглаиду...