Неточные совпадения
— Вот что, отец Сергей, — заговорил Лука Назарыч, не приглашая священника садиться. — Завтра нужно
будет молебствие отслужить на площади… чтобы по всей форме. Образа поднять, хоругви, звон во вся, — ну, уж
вы там знаете, как и что…
— Это
вам так кажется, — заметил Мухин. — Пока никто еще и ничего не сделал… Царь жалует всех волей и всем нужно радоваться!.. Мы все здесь крепостные, а завтра все
будем вольные, — как же не радоваться?.. Конечно, теперь нельзя уж
будет тянуть жилы из людей… гноить их заживо… да.
— Ну уж нет! Конец нашей крепостной муке… Дети по крайней мере поживут вольными. Вот
вам, Никон Авдеич, нравится смеяться над сумасшедшим человеком, а я считаю это гнусностью. Это в
вас привычка глумиться над подневольными людьми, а дети этого уже не
будут знать.
Есть человеческое достоинство… да…
— Вот што, старички, родимые мои… Прожили
вы на свете долго, всего насмотрелись, а скажите мне такую штуку: кто теперь
будет у нас на фабрике робить, а?
— А ты не знал, зачем Окулко к
вам в кабак ходит? — не унимался Пашка, ободренный произведенным впечатлением. — Вот тебе и двои Козловы ботинки… Окулко-то ведь жил с твоею матерью, когда она еще в девках
была. Ее в хомуте водили по всему заводу… А все из-за Окулка!..
— Ну,
вы, бабы:
будет! — окрикнул Макар, дал затрещину хныкавшему Пашке и, пошатываясь, пошел домой.
— Отворите окошко, куклы! — командовал он. — А не то сломаю стекло,
вам же хуже
будет…
— Отсоветовать
вам я не могу, — говорил о. Сергей, разгуливая по комнате, —
вы подумаете, что я это о себе
буду хлопотать… А не сказать не могу.
Есть хорошие земли в Оренбургской степи и можно там устроиться, только одно нехорошо: молодым-то не понравится тяжелая крестьянская работа. Особенно бабам непривычно покажется… Заводская баба только и знает, что свою домашность да ребят, а там они везде
поспевай.
— Не могу я
вам сказать: уезжайте, — говорил он на прощанье. — После, если выйдет какая неудача,
вы на меня и
будете ссылаться. А если я окажу: оставайтесь,
вы подумаете, что я о себе хлопочу. Подумайте сами…
— Вот
вы все такие… — заворчала Таисья. —
Вы гуляете, а я расхлебывай ваше-то горе. Да еще
вы же и топорщитесь: «Не хочу с Кириллом».
Было бы из чего выбирать, милушка… Старца испугалась, а Макарки поганого не
было страшно?.. Весь Кержацкий конец осрамила… Неслыханное дело, чтобы наши кержанки с мочеганами вязались…
— Що я
вам кажу? — тянет Коваль точно сквозь сон. — А то я
вам кажу, братики, што сват гвалтует понапрасну… Пусто бы этой орде
было! Вот што я
вам кажу… Бо ка-зна-що! Чи вода була б, чи лес бул, чи добри люди: ничегесенько!.. А ну ее, орду, к нечистому… Пранцеватый народ в орде.
— Богу ответите за сироту, Петр Елисеич! — доносился звонкий голос Домнушки через запертые двери. — Другие-то побоятся
вам оказать, а я вся тут… Нечего с меня взять, с солдатки! Дочь у
вас растет, большая
будет,
вам же стыдно… Этакой срам в дому! Беспременно этого варнака Тишку в три шеи. Обнакновенно, Катря — глупая девка и больше ничего, а
вы хозяин в дому и ответите за нее.
— Чем я
вас буду угощать, Анфиса Егоровна? — спрашивал он. — Живу старым вдовцом и совсем мохом оброс…
— А со стороны никто не подбивал
вас? Может
быть, письма
были… ну, странники там, старушонки разные?
— Дураки
вы все! — ругался Никитич, перебегая из корпуса в корпус, как угорелый. — Верно говорю, родимые мои: дураки… Ведь зря только языками мелете. Пусть мочеганы сами сперва
поедят своего-то хлеба… Пусть!..
— У, неженка! — ругалась Аннушка. —
Есть хлеб, так умеешь, а работать, так и поясница отнялась. Далась я
вам одна каторжная!..
—
Вы ошибаетесь, Лука Назарыч, — горячо вступился Мухин. — Я никого не обвинял, а только указывал на желательные перемены… Если уж дело пошло на то, чтобы обвинять, то виновато
было одно крепостное право.
— А я у
вас на Ключевском
был… к
вам заходил, да не застал дома. Отцу нужно
было нарочного посылать, ну, он и послал меня.
— Да так… У нас там теперь пустует весь дом. Обзаведенье всякое
есть, только живи да радуйся… Вот бы
вам туда и переехать.
— Поговорите
вы с ним, барин! — голосила Домнушка, валяясь в ногах и хватая доброго барина за ноги. — И жалованье ему все
буду отдавать, только пусть не тревожит он меня.
— А касаемо, то
есть, мужних жен… Конечно, вашескородие, она по своей бабьей глупости только напрасно
вас беспокоила, а потом привыкнет. Один закон, Петр Елисеич, ежели, например, баба… Пусть она собирается.
— Конешно, родителей укорять не приходится, — тянет солдат, не обращаясь собственно ни к кому. — Бог за это накажет… А только на моих памятях это
было, Татьяна Ивановна, как
вы весь наш дом горбом воротили. За то
вас и в дом к нам взяли из бедной семьи, как лошадь двужильная бывает. Да-с… Что же, бог труды любит, даже это и по нашей солдатской части, а потрудится человек — его и поберечь надо. Скотину, и ту жалеют… Так я говорю, Макар?
— Все-то у
вас есть, Анисья Трофимовна, — умиленно говорил солдат. — Не как другие прочие бабы, которые от одной своей простоты гинут… У каждого своя линия. Вот моя Домна… Кто богу не грешен, а я не ропщу: и хороша — моя, и худа — моя… Закон-то для всех один.
— Я?.. Как мне не плакать, ежели у меня смертный час приближается?.. Скоро помру. Сердце чует… А потом-то што
будет? У
вас, у баб, всего один грех, да и с тем
вы не подсобились, а у нашего брата мужика грехов-то тьма… Вот ты пожалела меня и подошла, а я што думаю о тебе сейчас?.. Помру скоро, Аглаида, а зверь-то останется… Может, я видеть не могу тебя!..
— Да ведь мне-то обидно: лежал я здесь и о смертном часе сокрушался, а ты подошла — у меня все нутро точно перевернулось… Какой же я после этого человек
есть, что душа у меня коромыслом? И весь-то грех в мир идет единственно через
вас, баб, значит… Как оно зачалось, так, видно, и кончится. Адам начал, а антихрист кончит. Правильно я говорю?.. И с этакою-то нечистою душой должен я скоро предстать туда, где и ангелы не смеют взирати… Этакая нечисть, погань, скверность, — вот што я такое!
— Не поглянулся, видно, свой-то хлеб? — пошутил Основа и, когда другие засмеялись, сердито добавил: — А
вы чему обрадовались? Правильно старик-то говорит… Право, галманы!.. Ты, дедушка, ужо как-нибудь заверни ко мне на заимку, покалякаем от свободности, а
будут к тебе приставать — ущитим как ни на
есть. Народ неправильный, это ты верно говоришь.
— Это-с?.. Это
будет Наташка, сестра разбойника Окулка… Да. Еще ейный брат Тарас у
вас, Самойло Евтихыч, в мальчиках служит. Конечно, сиротство ихнее, а то разе пошла бы в сушилки?
— Куда
вы? — удивлялся Палач. — Самойло, так нельзя ломать компанию…
Выпей посошок!
— Ну, теперь уж пешком пойдем, милые
вы мои трудницы, — наговаривала Таисья. — По первоначалу-то оно
будет и трудненько, а потом обойдется… Да и то сказать, никто ведь не гонит нас: пойдем-пойдем и отдохнем.
—
Вы все такие, скитские матери! — со слезами повторяла Аглаида. — Не меня, а
вас всех надо утопить… С
вами и говорить-то грешно. Одна Пульхерия только и
есть, да и та давно из ума выжила. В мире грех, а по скитам-то в десять раз больше греха. А еще туда же про Кирилла судачите… И он грешный человек, только все через
вас же, скитских матерей. На
вас его грехи и взыщутся… Знаю я все!..
— И скажу… всем скажу!.. не спасенье у
вас, а пагуба… А Кирилла не трогайте… он, может, побольше нас всех о грехах своих сокрушается, да и о ваших тоже. Слабый он человек, а душа в
ем живая…
— Вот погляди, старик-то в курень собирается
вас везти, — говорила Татьяна молодой Агафье. — Своего хлеба в орде ты отведала, а в курене почище
будет: все равно, как в трубе
будешь сидеть. Одной сажи куренной не проглотаешься… Я восемь зим изжила на Бастрыке да на Талом, так знаю. А теперь-то тебе с полугоря житья: муж на фабрике, а ты посиживай дома.
— У Луки Назарыча
был свой секретарь, — заикнулся
было бухгалтер, — так
вы, может
быть…
— Купчихой
буду, Нюрочка… Слава богу, вот и Палача выгнали, а
вы опять в старое гнездышко. Какая
вы большая, барышня, стали… Совсем невеста. Ужо, того гляди, жених подкатит…
— А такой… Не нами это заведено, не нами и кончится. Все живет девушка, ничего не знает, а тут и свои крылышки отрастут. Не век вековать с отцом-то…
Был у меня и женишок для
вас на примете, да только не стоит он красоты вашей. Балуется очень… По крышам вместе, бывало, лазили ребячьим делом.
— Давненько мы с
вами не видались, Анна Петровна… Много воды утекло:
вы вот выросли, а я начинаю стариться. Да… Теперь поближе
будем жить, так и встречаться чаще придется.
— Так-с… А я
вам скажу, что это нехорошо. Совращать моих прихожан я не могу позволить… Один пример поведет за собой десять других. Это называется совращением в раскол, и я должен поступить по закону… Кроме этого, я знаю, что завелась у
вас новая секта духовных братьев и сестер и что главная зачинщица Аграфена Гущина под именем Авгари распространяет это лжеучение при покровительстве хорошо известных мне лиц. Это
будет еще похуже совращения в раскол, и относительно этого тоже
есть свой закон… Да-с.
— А я не знал, что у
вас есть дочь, Петр Елисеич.
—
Вам очень тяжело? — спрашивала Нюрочка уже смелее. — Может
быть,
вы хотите чаю? Я сейчас принесу.
— Да, я теперь понимаю
вас… У
вас есть свой мирок, в котором
вы живете. Понимаю и то, почему
вы в последнее время заметно отвернулись от меня.
— Мы-то в уме, а вот как
вы спихиваться
будете с Леонидом-то Федоровичем… Он нас достиг, так теперь пусть сам управляется. Когда еще чужестранный народ наберется, а полая вода сойдет. Как бы
вы на сухом берегу не остались.
— Других? Нет, уж извините, Леонид Федорыч, других таких-то
вы днем с огнем не сыщете… Помилуйте, взять хоть тех же ключевлян! Ах, Леонид Федорович, напрасно-с… даже весьма напрасно: ведь это полное разорение. Сила уходит, капитал, которого и не нажить… Послушайте меня, старика, опомнитесь. Ведь это похуже крепостного права, ежели уж никакого житья не стало… По душе надо сделать… Мы наказывали, мы и жалели при случае. Тоже в каждом своя совесть
есть…
— Через год
вы можете
быть народным учителем, — с наивною серьезностью говорила она, как старшая сестра. — Не унывайте.