Неточные совпадения
— Наде
было пять лет, когда вы с
Костей уехали в Петербург, — заметила Марья Степановна, давая дочери место около себя.
Сергей Привалов прожил в бахаревском доме до пятнадцати лет, а затем вместе с своим другом
Костей был отправлен в Петербург, где и прожил безвыездно до настоящего времени, то
есть больше пятнадцати лет.
— Я тебе серьезно говорю, Сергей Александрыч. Чего киснуть в Узле-то? По рукам, что ли?
Костя на заводах
будет управляться, а мы с тобой на прииски; вот только моя нога немного поправится…
— Так и знал, так и знал! — заговорил Веревкин, оставляя какую-то
кость. — Не выдержало сердечко? Ах, эти дамы, эти дамы, — это такая тонкая материя! Вы, Сергей Александрыч, приготовляйтесь: «Sophie Ляховская — красавица, Sophie Ляховская — богатая невеста». Только и свету в окне, что Sophie Ляховская, а по мне так, право, хоть совсем не
будь ее: этакая жиденькая, субтильная… Одним словом — жидель!
— С той разницей, что вы и
Костя совершенно иначе высказались по поводу приисков: вы не хотите
быть золотопромышленником потому, что считаете такую деятельность совершенно непроизводительной;
Костя, наоборот, считает золотопромышленность вполне производительным трудом и разошелся с отцом только по вопросу о приисковых рабочих… Он рассказывает ужасные вещи про положение этих рабочих на золотых промыслах и прямо сравнил их с каторгой, когда отец настаивал, чтобы он ехал с ним на прииски.
— В том-то и дело, что
Костя доказывает совершенно противное, то
есть что если обставить приисковых рабочих настоящим образом, тогда лучшие прииски
будут давать предпринимателям одни убытки. Они поспорили горячо, и
Костя высказался очень резко относительно происхождения громадных богатств, нажитых золотом. Тут досталось и вашим предкам отчасти, а отец принял все на свой счет и ужасно рассердился на Костю.
— Относительно опеки и государственного долга
Костя будет с вами совершенно согласен, — говорила Надежда Васильевна, — но относительно ваших планов погашения исторического долга вы встретите в нем мало сочувствия.
Но Илья ленился потому, что его избаловали, а Палька потому, что ни на что больше не
был годен, ибо
был холоп до мозга
костей, и больше ничего.
«Недаром
Костя ушел из этого дома», — не раз думала девушка в своем одиночестве и даже завидовала брату, который в качестве мужчины мог обставить себя по собственному желанию, то
есть разом и безнаказанно стряхнуть с себя все обветшалые предания раскольничьего дома.
С первых же слов между друзьями детства пробежала черная кошка. Привалов хорошо знал этот сдержанный, холодный тон, каким умел говорить
Костя Бахарев. Не оставалось никакого сомнения, что Бахарев
был против планов Привалова.
Константин Бахарев
был фанатик заводского дела, как Василий Бахарев
был фанатиком золотопромышленности. Это
были две натуры одного закала, почему, вероятно, они и не могли понять друг друга.
Костя не знал и ничего не хотел знать, кроме своих заводов, тогда как Привалов постоянно переживал все муки неустоявшейся мысли, искавшей выхода и не находившей, к чему прилепиться.
Привалов не мог не сравнить своих вчерашних разговоров с
Костей с глазу на глаз с сегодняшними: о натянутости не
было и помину.
«Что скажут опекуны», «все зависит от опекунов» — эти фразы
были для Привалова
костью в горле, и он никогда так не желал развязаться с опекой во что бы то ни стало, как именно теперь.
Привалов не слушал его и торопливо пробегал письмо, помеченное Шатровским заводом. Это писал
Костя. Он получил из Петербурга известие, что дело по опеке затянется надолго, если Привалов лично не явится как можно скорее туда, чтобы сейчас же начать хлопоты в сенате. Бахарев умолял Привалова бросить все в Узле и ехать в Петербург. Это известие бросило Привалова в холодный пот: оно
было уж совсем некстати…
Этот неожиданный приезд
Кости Бахарева поразил Привалова; он почуял сразу что-то недоброе и тотчас же отправился в «Золотой якорь». Бахарев
был дома и встретил друга детства с насмешливой холодностью.
Это
было в характере
Кости; он никогда не вмешивался в чужую жизнь, как не посвящал никого в свои интимные дела.
Сам Привалов не хотел заговаривать о своей новой жизни, потому что, раз, это
было слишком тяжело, а второе — ему совсем не хотелось раскрывать перед
Костей тайны своей семейной жизни.
Чтобы замять этот неприятный разговор, Надежда Васильевна стала расспрашивать Привалова о его мельнице и хлебной торговле. Ее так интересовало это предприятие, хотя от
Кости о нем она ничего никогда не могла узнать: ведь он с самого начала
был против мельницы, как и отец. Привалов одушевился и подробно рассказал все, что
было им сделано и какие успехи
были получены; он не скрывал от Надежды Васильевны тех неудач и разочарований, какие выступали по мере ближайшего знакомства с делом.
Юноша, пришедший в себя и успевший оглядеться после школы, находился в тогдашней России в положении путника, просыпающегося в степи: ступай куда хочешь, — есть следы,
есть кости погибнувших, есть дикие звери и пустота во все стороны, грозящая тупой опасностью, в которой погибнуть легко, а бороться невозможно.
Неточные совпадения
Это
было у места, потому что Фемистоклюс укусил за ухо Алкида, и Алкид, зажмурив глаза и открыв рот, готов
был зарыдать самым жалким образом, но, почувствовав, что за это легко можно
было лишиться блюда, привел рот в прежнее положение и начал со слезами грызть баранью
кость, от которой у него обе щеки лоснились жиром.
Он подошел к столу, взял одну толстую запыленную книгу, развернул ее и вынул заложенный между листами маленький портретик, акварелью, на слоновой
кости. Это
был портрет хозяйкиной дочери, его бывшей невесты, умершей в горячке, той самой странной девушки, которая хотела идти в монастырь. С минуту он всматривался в это выразительное и болезненное личико, поцеловал портрет и передал Дунечке.
Ни крика, ни стону не
было слышно даже тогда, когда стали перебивать ему на руках и ногах
кости, когда ужасный хряск их послышался среди мертвой толпы отдаленными зрителями, когда панянки отворотили глаза свои, — ничто, похожее на стон, не вырвалось из уст его, не дрогнулось лицо его.
Будет,
будет все поле с облогами [Облога — целина, пустошь.] и дорогами покрыто торчащими их белыми
костями, щедро обмывшись козацкою их кровью и покрывшись разбитыми возами, расколотыми саблями и копьями.
Так же как и в пещерах киевских, тут видны
были углубления в стенах и стояли кое-где гробы; местами даже попадались просто человеческие
кости, от сырости сделавшиеся мягкими и рассыпавшиеся в муку.