Неточные совпадения
— Ты уж
не обессудь нас на
нашем угощенье, — заговорила Марья Степановна, наливая гостю щей; нужно заметить, что своими щами Марья Степановна гордилась и была глубоко уверена, что таких щей никто
не умеет варить, кроме Досифеи.
— А вот сейчас… В
нашем доме является миллионер Привалов; я по необходимости знакомлюсь с ним и по мере этого знакомства открываю в нем самые удивительные таланты, качества и добродетели. Одним словом, я кончаю тем, что начинаю думать: «А ведь
не дурно быть madame Приваловой!» Ведь тысячи девушек сделали бы на моем месте именно так…
— Вот, Вася, и на
нашей улице праздник, — говорил Гуляев своему поверенному. — Вот кому оставлю все, а ты это помни: ежели и меня
не будет, — все Сергею… Вот мой сказ.
«Ох-хо-хо! Как бы эта Хина
не сплавила
нашего жениха в другие руки, — думала Марья Степановна, слушая медовые речи Заплатиной. — Придется ей, видно, браслетку подарить…»
— Главное, Хина,
не нужно зарываться… Будь паинькой, а там и на
нашей улице праздник будет. Посмотрим теперь, что будут поделывать Ляховские и Половодовы… Ха-ха!.. Может быть, придется и Хине поклониться, господа…
Не потому, что они стоят так дорого, и даже
не потому, что с этими именно заводами срослись
наши лучшие семейные воспоминания, — нет, я люблю их за тот особенный дух, который вносит эта работа в жизнь.
— А что, Сергей Александрыч, — проговорил Бахарев, хлопая Привалова по плечу, — вот ты теперь третью неделю живешь в Узле, поосмотрелся? Интересно знать, что ты надумал… а? Ведь твое дело молодое,
не то что
наше, стариковское: на все четыре стороны скатертью дорога. Ведь
не сидеть же такому молодцу сложа руки…
Не то что
наше, стариковское, дело: только еще хочешь повернуться, а смерть за плечами.
— Вот и отлично: было бы желание, а обстоятельства мы повернем по-своему.
Не так ли? Жить в столице в
наше время просто грешно. Провинция нуждается в людях, особенно в людях с серьезным образованием.
— Мне
не нравится в славянофильстве учение о национальной исключительности, — заметил Привалов. — Русский человек, как мне кажется, по своей славянской природе, чужд такого духа, а наоборот, он всегда страдал излишней наклонностью к сближению с другими народами и к слепому подражанию чужим обычаям… Да это и понятно, если взять
нашу историю, которая есть длинный путь ассимиляции десятков других народностей. Навязывать народу то, чего у него нет, — и бесцельно и несправедливо.
— Ах, секрет самый простой:
не быть скучным, — весело отвечал Половодов. — Когда мы с вами будем у Ляховского, Сергей Александрыч, — прибавил он, — я познакомлю вас с Софьей Игнатьевной… Очень милая девушка! А так как она вдобавок еще очень умна, то
наши дамы ненавидят ее и, кажется, только в этом и согласны между собой.
— Из любопытства, Александр Павлыч, из любопытства. Таким образом, дворянская опека всегда будет в
наших руках, и она нам пригодится… Дальше. Теперь для вас самое главное неудобство заключается в том, что вас, опекунов, двое, и из этого никогда ничего
не выйдет. Стоит отыскаться Титу Привалову, который как совершеннолетний имеет право выбирать себе опекуна сам, и тогда положение ваше и Ляховского сильно пошатнется: вы потеряете все разом…
— Я ни в чем
не обвиняю Василия Назарыча, — говорил Привалов, — и даже
не думал обидеться на него за
наш последний разговор. Но мне, Марья Степановна, было слишком тяжело все это время…
— Я так и думала: до Ляховского ли. Легкое ли место, как отец-то
наш тогда принял тебя… Горяч он стал больно: то ли это от болезни его, или годы уж такие подходят…
не разберу ничего.
— Да я его
не хаю, голубчик, может, он и хороший человек для тебя, я так говорю. Вот все с Виктором Васильичем
нашим хороводится… Ох-хо-хо!.. Был, поди, у Веревкиных-то?
— Девичье дело, Марья Степановна… Нынче образованные да бойкие девицы пошли,
не как в
наше время. Ну, у них уж все по-своему и выходит.
— Выходит, да
не больно… В
наше время жених-то приехал в дом, поглядел невесту издальки, а потом тебе и свадьба. А нынче: тянут-тянут, ходят-ходят, говорят-говорят по-умному-то, а глядишь — дело и рассохлось, да и время напрасно пропало.
— Как вам сказать: и верю и
не верю… Пустяки в
нашей жизни играют слишком большую роль, и против них иногда мы решительно бессильны. Они опутывают нас по рукам и по ногам, приносят массу самых тяжелых огорчений и служат неиссякаемым источником других пустяков и мелочей. Вы сравните: самый страшный враг — тот, который подавляет нас
не единичной силой, а количеством. В тайге охотник бьет медведей десятками, — и часто делается жертвой комаров. Я
не отстаиваю моей мысли, я только высказываю мое личное мнение.
— Благодаря
нашему воспитанию, доктор, у Зоси железные проволоки вместо нервов, —
не без самодовольства говорил Ляховский. — Она скорее походит на жокея, чем на светскую барышню… Для нее же лучше. Женщина такой же человек, как и мужчина, а тепличное воспитание делало из женщин нервных кукол.
Не правда ли, доктор?
— Ну, так вы, батенька, ничего
не видели; это unicus [редкий экземпляр (лат.).] в своем роде… Да, да.
Наш доктор отыскал его… Замечательная голова: философ, ученый, поэт — все, что хотите, черт его знает, чего он только
не учил и чего
не знает! В высшей степени талантливая натура. И очень благодарен доктору за этот подарок.
— Для нас этот Лоскутов просто находка, — продолжал развивать свою мысль Ляховский. —
Наши барышни, если разобрать хорошенько, в сущности, и людей никаких
не видали, а тут смотри, учись и стыдись за свою глупость. Хе-хе… Посмотрели бы вы, как они притихнут, когда Лоскутов бывает здесь: тише воды, ниже травы. И понятно: какие-нибудь провинциальные курочки, этакие цыплятки — и вдруг настоящий орел… Да вы только посмотрите на него: настоящая Азия, фаталист и немного мистик.
— Есть причина, беспременно есть, — глубокомысленно заметил Данилушка, почесывая затылок. — Видел я даве барышню
нашу — прынцесса… Хошь кому
не стыдно показать: как маков цвет цветет!
— Если я
не ошибаюсь, вас привели к нам те слухи, которые ходят по городу о
нашем разорении?
— И хорошо сделали, потому что, вероятно, узнали бы
не больше того, что уже слышали от мамы. Городские слухи о
нашем разорении — правда… В подробностях я
не могу объяснить вам настоящее положение дел, да и сам папа теперь едва ли знает все. Ясно только одно, что мы разорены.
— Да так… Ведь все равно ты бросил заводы, значит, они ничего
не проиграют, если перейдут в другие руки, которые сумеют взяться за дело лучше
нашего.
И вдобавок — эти невероятные жертвы правительства
не принесут и в будущем никакой пользы, потому что
наши горные заводы все до одного должны ликвидировать свои дела, как только правительство откажется вести их на помочах.
— Совершенно верно. Только здесь форма является средством, а центр тяжести перемещается с экономических интересов на нравственные силы. Притом здесь организация совсем
не играет такой роли, как при осуществлении экономических интересов. Чем объяснить, например, живучесть
нашего раскола и сектантства? Формальная сторона здесь является только побочным обстоятельством, а важны именно нравственные побуждения.
— Хорошо, пусть будет по-вашему, доктор… Я
не буду делать особенных приглашений вашему философу, но готова держать пари, что он будет на
нашем бале… Слышите — непременно! Идет пари? Я вам вышью феску, а вы мне… позвольте, вы мне подарите ту статуэтку из терракоты, помните, — ребенка, который снимает с ноги чулок и падает. Согласны?
— Ну, теперь идите и любуйтесь
нашими красавицами, — отпускал Половодов свою жертву. — Ведь провинция… Полевые цветочки, незабудочки. А относительно Верочки
не забывайте моего совета.
— Вот, Василий Назарыч,
наша жизнь: сегодня жив, хлопочешь, заботишься, а завтра тебя унесет волной забвенья… Что такое человек? Прах, пепел… Пахнуло ветерком — и человека
не стало вместе со всей его паутиной забот, каверз, расчетов, добрых дел и пустяков!..
Чем бы сделалась
наша жизнь, если бы подобными испытаниями нас
не встряхивало постоянно.
— Улетела
наша жар-птица… — прошептал старик, помогая Привалову раздеться в передней; на глазах у него были слезы, руки дрожали. — Василий Назарыч уехал на прииски; уж неделю, почитай. Доедут —
не доедут по последнему зимнему пути…
— Нет, ты слушай… Если бы Привалов уехал нынче в Петербург, все бы дело
наше вышло швах: и мне, и Ляховскому, и дядюшке — шах и мат был бы. Помнишь, я тебя просил в последний раз во что бы то ни стало отговорить Привалова от такой поездки, даже позволить ему надеяться… Ха-ха!.. Я
не интересуюсь, что между вами там было, только он остался здесь, а вместо себя послал Nicolas. Ну, и просолил все дело!
— Да-а… — задумчиво протянула Зося. — А пока вы еще
не отрешились от
нашего грешного мира, завертывайте ко мне вместе с Сергеем Александрычем.
— Послушай, Сергей, — остановил Привалова Бахарев, когда тот направился к выходу. — Отчего же ты к
нашим не заедешь? Я про стариков говорю…
— Ах, извините, mon ange… Я боялась вам высказаться откровенно, но теперь должна сознаться, что Сергей Александрыч действительно немного того… как вам сказать… ну, недалек вообще (Хина повертела около своего лба пальцем). Если его сравнить, например, с Александром Павлычем… Ах, душечка, вся
наша жизнь есть одна сплошная ошибка! Давно ли я считала Александра Павлыча гордецом… Помните?.. А между тем он совсем
не горд, совсем
не горд… Я жестоко ошиблась.
Не горд и очень умен…
— Год на год
не приходится, Сергей Александрыч. А среднее надо класть тысяч сто… Вот в третьем году адвоката Пикулькина тысяч на сорок обыграли, в прошлом году нотариуса Калошина на двадцать да банковского бухгалтера Воблина на тридцать. Нынче, сударь, Пареный большую силу забирать начал: в шестидесяти тысячах ходит. Ждут к рождеству Шелехова — большое у них золото идет, сказывают, а там
наши на Ирбитскую ярмарку тронутся.
— Были и знакомые… Как
не быть! Животики надорвали, хохочут над Данилушкой… Ох-хо-хо! Горе душам
нашим… Вот как, матушка ты
наша, Катерина Ивановна!..
Не гляди на нас, что мы старые да седые: молодому супротив нас еще
не уколоть… Ей-богу!.. Только вот Ивана Яковлича
не было, а то бы еще чище штуку сыграли.
Даже с практической стороны он
не видит препятствия; необходимо отправиться в Среднюю Азию, эту колыбель религиозных движений, очистить себя долгим искусом, чтобы окончательно отрешиться от отягощающих
наше тело чисто плотских помыслов, и тогда вполне возможно подняться до созерцания абсолютной идеи, управляющей
нашим духовным миром.
— Для кого как, а для нас вы барышня, Надежда Васильевна. Я так и молюсь за вас: «Господи, помилуй
нашу барышню Надежду Васильевну…» Вот сейчас провалиться,
не вру… Пожалуйте ручку, барышня!
— Одолели вас
наши бабы, барышня, — соболезновал Нагибин. — Ведь их только помани: умереть
не дадут. Одно слово — бабы, бабы и есть… И старушонки вот тоже каждый день зачали сюда таскаться.
— Ну,
наша Вера Васильевна уродилась, видно,
не в батюшку, — рассуждал Лука «от свободности». — Карахтер у нее бедовый, вся в матушку родимую, Марью Степановну, выйдет по карахтеру-то, когда девичья-то скорость с нее соскочит… Вон как женихом-то поворачивает, только успевай оглядываться. На што уж, кажется, Миколай-то Иваныч насчет словесности востер, а как барышня поднимет его на смешки, — только запыхтит.
— В добрый час… Жена-то догадалась хоть уйти от него, а то пропал бы парень ни за грош… Тоже кровь, Николай Иваныч… Да и то сказать: мудрено с этакой красотой на свете жить…
Не по себе дерево согнул он, Сергей-то… Около этой красоты больше греха, чем около денег.
Наш брат, старичье, на стены лезут, а молодые и подавно… Жаль парня. Что он теперь: ни холост, ни женат, ни вдовец…
Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до
наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Но
наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться
не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед
наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке
не подходит; // Всё да да нет;
не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше
не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который, в горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо,
наш друг!
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И
нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: //
Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,