Неточные совпадения
— Бабы — так бабы и есть, — резонировал Заплатин, глубокомысленно рассматривая расшитую цветным шелком полу своего халата. — У них свое на уме! «Жених» — так и было… Приехал человек из Петербурга, — да он и смотреть-то на
ваших невест
не хочет! Этакого осетра женить… Тьфу!..
— Да, да… Я понимаю, что вы заняты, у вас дела. Но ведь молодым людям отдых необходим.
Не правда ли? — спрашивала Хиония Алексеевна, обращаясь к Марье Степановне. — Только я
не советую вам записываться в Благородное собрание: скучища смертная и сплетни, а у нас, в Общественном клубе, вы встретите целый букет красавиц. В нем недостает только Nadine…
Ваши таланты, Nadine…
— Нет,
не то… Как ты узнал, что долг Холостова переведен министерством на
ваши заводы?
— Это твоей бабушки сарафан-то, — объяснила Марья Степановна. — Павел Михайлыч, когда в Москву ездил, так привез материю… Нынче уж нет таких материй, — с тяжелым вздохом прибавила старушка, расправляя рукой складку на сарафане. — Нынче
ваши дамы сошьют платье, два раза наденут — и подавай новое. Материи другие пошли, и люди
не такие, как прежде.
«А там женишок-то кому еще достанется, — думала про себя Хиония Алексеевна, припоминая свои обещания Марье Степановне. — Уж очень Nadine
ваша нос кверху задирает.
Не велика в перьях птица: хороша дочка Аннушка, да хвалит только мать да бабушка! Конечно, Ляховский гордец и кощей, а если взять Зосю, — вот эта, по-моему, так действительно невеста: всем взяла… Да-с!..
Не чета гордячке Nadine…»
— Нет, для вас радость
не велика, а вот вы сначала посоветуйтесь с Константином Васильичем, — что он скажет вам, а я подожду. Дело очень важное, и вы
не знаете меня. А пока я познакомлю вас, с кем нам придется иметь дело… Один из
ваших опекунов, именно Половодов, приходится мне beau fr####re'ом, [зятем (фр.).] но это пустяки… Мы подтянем и его. Знаете русскую пословицу: хлебцем вместе, а табачком врозь.
— Ну, теперь дело дошло до невест, следовательно, нам пора в путь, — заговорил Nicolas, поднимаясь. — Мутерхен, ты извинишь нас, мы к славянофилу завернем… До свидания, Хиония Алексеевна. Мы с Аникой Панкратычем осенью поступаем в
ваш пансион для усовершенствования во французских диалектах…
Не правда ли?
— Только, пожалуйста, Тонечка,
не включай меня в число этих «
ваших мужчин», — упрашивал Веревкин, отдуваясь и обмахивая лицо салфеткой.
— Ну, что
ваша рыбка? — спрашивал Половодов,
не зная, о чем ему говорить с своим гостем.
— Очень хорошо, очень хорошо, — невозмутимо продолжал дядюшка. — Прежде всего, конечно, важно выяснить взаимные отношения, чтобы после
не было ненужных недоразумений. Да, это очень важно.
Ваша откровенность делает вам честь… А если я вам, Александр Павлыч, шаг за шагом расскажу, как мы сначала устраним от дел Ляховского, затем поставим вас во главе всего предприятия и, наконец, дадим этому Привалову как раз столько, сколько захотим, — тогда вы мне поверите?
— Из любопытства, Александр Павлыч, из любопытства. Таким образом, дворянская опека всегда будет в наших руках, и она нам пригодится… Дальше. Теперь для вас самое главное неудобство заключается в том, что вас, опекунов, двое, и из этого никогда ничего
не выйдет. Стоит отыскаться Титу Привалову, который как совершеннолетний имеет право выбирать себе опекуна сам, и тогда положение
ваше и Ляховского сильно пошатнется: вы потеряете все разом…
Из-за этого и дело затянулось, но Nicolas может устроить на свой страх то, чего
не хочет Привалов, и тогда все
ваше дело пропало, так что вам необходим в Петербурге именно такой человек, который
не только следил бы за каждым шагом Nicolas, но и парализовал бы все его начинания, и в то же время устроил бы конкурс…
— Для вас, дорогой дядюшка, для вас хлопочу: вы мне открыли глаза, — восторженно заявил Половодов,
не зная, чем бы еще угостить дорогого дядюшку. — Я просто мальчишка перед вами, дядюшка… Частицу
вашей мудрости — вот чего я желаю! Вы, дядюшка, второй Соломон!..
— Наоборот: я так люблю эту мирную обстановку в
вашем доме и ничего
не желал бы лучшего.
— Как вы нашли доктора? — спрашивала Надежда Васильевна, когда доктор уехал. — Он произвел на вас неприятное впечатление своей вежливостью и улыбками? Уж это его неисправимый недостаток, а во всем остальном это замечательный, единственный человек. Вы полюбите его всей душой, когда узнаете поближе. Я
не хочу захваливать его вперед, чтобы
не испортить
вашего впечатления…
— Нет, это пустяки. Я совсем
не умею играть… Вот садитесь сюда, — указала она кресло рядом с своим. — Рассказывайте, как проводите время. Ах да, я третьего дня, кажется, встретила вас на улице, а вы сделали вид, что
не узнали меня, и даже отвернулись в другую сторону. Если вы будете оправдываться близорукостью, это будет грешно с
вашей стороны.
— Помилуйте, Антонида Ивановна, — мог только проговорить Привалов, пораженный необыкновенной любезностью хозяйки. — Я хорошо помню улицу, по которой действительно проходил третьего дня, но
вашего экипажа я
не заметил. Вы ошиблись.
—
Ваше положение действительно было критическое, — весело говорил Половодов, целуя жену в лоб. — Я
не желал бы быть на
вашем месте.
— А оно точно… — ухмылялся Лепешкин, жмуря глаза, — всю обедню бы извели… Уж вы, Софья Игнатьевна, извините меня, старика; тятенька
ваш, обнаковенно, умственный человек, а компанию вести
не могут.
— Нет, будемте говорить серьезно. Знаете, мужчина никогда
не поймет сразу другого человека, а женщина… Это, заметьте, очень важно, и я серьезно рассчитываю на
вашу проницательность.
— Плохой комплимент, Софья Игнатьевна… Но я
не могу обижаться, потому что меня делает глупым именно
ваше присутствие, Софья Игнатьевна.
— Вам-то какое горе? Если я буду нищей, у вас явится больше одной надеждой на успех… Но будемте говорить серьезно: мне надоели эти
ваши «дела». Конечно,
не дурно быть богатым, но только
не рабом своего богатства…
— Почему вы думаете, Антонида Ивановна, что я избегаю
вашего общества? — спрашивал Привалов. — Наоборот, я с таким удовольствием слушал
ваше пение сейчас… Могу сказать откровенно, что никогда ничего подобного
не слышал.
— О, это пустяки. Все мужчины обыкновенно так говорят, а потом преспокойнейшим образом и женятся. Вы
не думайте, что я хотела что-нибудь выпытать о вас, — нет, я от души радуюсь
вашему счастью, и только. Обыкновенно завидуют тому, чего самим недостает, — так и я… Муж от меня бежит и развлекается на стороне, а мне остается только радоваться чужому счастью.
— Я просил бы вас продолжать
ваш прежний разговор, — заметил он, — если только я
не мешаю…
«Дурак, дурак и дурак! — с бешенством думал Ляховский, совсем
не слушая Половодова. — Первому попавшемуся в глаза немчурке все разболтал… Это безумие! Ох,
не верю я вам, никому
не верю, ни одному
вашему слову… Продадите, обманете, подведете…»
— А я у вас был, Сергей Александрыч, — заговорил своим хриплым голосом Данилушка. — Да меня
не пустил
ваш холуй… Уж я бы ему задал, да, говорит, барин болен.
— Так я и знала… Она останется верна себе до конца и никогда
не выдаст себя. Но ведь она
не могла
не видеть, зачем вы пришли к нам? Тем более что
ваша болезнь, кажется, совсем
не позволяет выходить из дому.
— А я так думаю, Хиония Алексеевна, что этот
ваш Привалов выеденного яйца
не стоит… Поживет здесь, получит наследство и преспокойнейшим образом уедет, как приехал сюда. Очень уж много говорят о нем — надоело слушать…
Наследник приваловских миллионов заснул в прадедовском гнезде тяжелым и тревожным сном. Ему грезились тени его предков, которые вереницей наполняли этот старый дом и с удивлением смотрели на свою последнюю отрасль. Привалов видел этих людей и боялся их. Привалов глухо застонал во сне, и его губы шептали: «Мне ничего
не нужно
вашего… решительно ничего. Меня давят
ваши миллионы…»
— Хорошо, пусть будет по-вашему, доктор… Я
не буду делать особенных приглашений
вашему философу, но готова держать пари, что он будет на нашем бале… Слышите — непременно! Идет пари? Я вам вышью феску, а вы мне… позвольте, вы мне подарите ту статуэтку из терракоты, помните, — ребенка, который снимает с ноги чулок и падает. Согласны?
— А я вам повторяю, что у вас, и
не выйду из
вашего кабинета, пока вы мне их
не покажете.
— Оскар Филипыч, Оскар Филипыч, Оскар Филипыч… А что, если
ваш Оскар Филипыч подведет нас? И какая странная идея пришла в голову этому Привалову… Вот уж чего никак
не ожидал! Какая-то филантропия…
— Воля
ваша, —
не могу… У меня нет свободных капиталов, а все до последней копейки помещено в предприятиях. Тысячу раз извините, дорогой Василий Назарыч, но хоть зарежьте сейчас, —
не могу!..
— Отчего же вы отказываетесь помочь мне теперь, когда я, седым, больным стариком, обратился к
вашей помощи… Ведь я же доверял вам, когда вы еще ничего
не имели!
— Оставь, пожалуйста… Право, мне
не интересно слушать про
ваши дела. У меня голова болит…
— Да, да… — с живостью подтвердила девушка слова доктора. — И
не одной мельницей, а вообще всем
вашим предприятием, о котором, к сожалению, я узнала только из третьих рук.
— Нет, зачем же, Игнатий Львович… Я
вашего ничего
не тронул, а если что имею, то это плоды долголетних сбережений.
— Только я прошу вас об одном, — говорила Заплатина, — выдайте, mon ange, все за собственное изобретение… Мне кажется, что
ваши предубеждены против меня и могут
не согласиться, если узнают, что я подала вам первую мысль.
— Ах,
не спрашивайте, пожалуйста! — жеманно отвечала Хиония Алексеевна. — Вы знаете мой проклятый характер… После
вашего отъезда доктор посоветовал ехать на воды — вот я и отправилась. У меня уж такой характер. А здесь встречаю Софью Игнатьевну… случайно познакомились…
— Отчего же вам
не работать в том же направлении, но совершенно самостоятельно? Все средства в
ваших руках.
— Как куда? Вы думаете, я останусь здесь, чтобы любоваться на
вашего «гордеца»?.. Ну, уж извините, этого никогда
не будет!.. Я бедная женщина, но я тоже имею свою гордость.
— Вы делаете такое странное вступление, точно меня сейчас по меньшей мере повесят, — нетерпеливо проговорила она. —
Не делайте из меня жертву
ваших ораторских приемов…
— О нет… тысячу раз нет, Софья Игнатьевна!.. — горячо заговорил Половодов. — Я говорю о
вашем отце, а
не о себе… Я
не лев, а вы
не мышь, которая будет разгрызать опутавшую льва сеть. Дело идет о
вашем отце и о вас, а я остаюсь в стороне. Вы любите отца, а он, по старческому упрямству, всех тащит в пропасть вместе с собой. Еще раз повторяю, я
не думаю о себе, но от вас вполне зависит спасти
вашего отца и себя…
— Я радуюсь только одному, — со слезами на глазах говорил Привалову доктор, когда узнал о его свадьбе, — именно, что выбор Зоси пал на вас… Лучшего для нее я ничего
не желаю; под
вашим влиянием совсем сгладятся ее недостатки. Я в этом глубоко убежден, Сергей Александрыч…
— Я удивляюсь вам, Александр Павлыч… Если бы вы мне предложили горы золота, и тогда
ваша просьба осталась бы неисполненной. Существуют такие моменты, когда чужой дом — святыня, и никто
не имеет права нарушать его священные покои.
— Если вы
не исправитесь, я
не отвечаю ни за что! — говорил Ляховский своему зятю. — Вы
не цените сокровище, какое попало в
ваши руки… Да!.. Я
не хочу сказать этим, что вы дурной человек, но ради бога никогда
не забывайте, что
ваша жена, как всякое редкое растение,
не перенесет никакого насилия над собой.
— А… так вы вот как!.. Вы, вероятно, хотите замуровать меня в четыре стены, как это устраивали с своими женами
ваши милые предки? Только вы забыли одно: я
не русская баба, которая, как собака, будет все переносить от мужа…
А я была настолько скромна, что
ваша жена еще до сих пор даже
не подозревает, с каким чудовищем имеет дело.
Да, я сейчас же ухожу из
вашего дома и
не поручусь, что
ваша жена сегодня же
не узнает о
ваших милых похождениях.