Неточные совпадения
Чтобы довершить характеристику той
жизни,
какая шла в домике Заплатиных, нужно сказать, что французский язык был его душой, альфой и омегой.
Марья Степановна
как женщина окружила
жизнь в этом доме целым ореолом святых для нее воспоминаний.
Он рассматривал потемневшее полотно и несколько раз тяжело вздохнул: никогда еще ему не было так жаль матери,
как именно теперь, и никогда он так не желал ее видеть,
как в настоящую минуту. На душе было так хорошо, в голове было столько мыслей, но с кем поделиться ими, кому открыть душу! Привалов чувствовал всем существом своим, что его
жизнь осветилась каким-то новым светом, что-то, что его мучило и давило еще так недавно, как-то отпало само собой, и будущее было так ясно, так хорошо.
— Мне тяжело ехать, собственно, не к Ляховскому, а в этот старый дом, который построен дедом, Павлом Михайлычем. Вам, конечно, известна история тех безобразий,
какие творились в стенах этого дома. Моя мать заплатила своей
жизнью за удовольствие жить в нем…
— Да
как вам сказать… У нее совсем особенный взгляд на
жизнь, на счастье. Посмотрите,
как она сохранилась для своих лет, а между тем сколько она пережила… И заметьте, она никогда не пользовалась ничьей помощью. Она очень горда, хотя и выглядит такой простой.
— Плетет кружева, вяжет чулки… А
как хорошо она относится к людям! Ведь это целое богатство — сохранить до глубокой старости такое теплое чувство и стать выше обстоятельств. Всякий другой на ее месте давно бы потерял голову, озлобился, начал бы жаловаться на все и на всех. Если бы эту женщину готовили не специально для богатой, праздной
жизни, она принесла бы много пользы и себе и другим.
Еще меньше можно было, глядя на эту цветущую мать семейства, заключить о тех превратностях,
какими была преисполнена вся ее тревожная
жизнь.
Но и этот, несомненно, очень ловкий modus vivendi [образ
жизни (фр.).] мог иметь свой естественный и скорый конец, если бы Агриппина Филипьевна, с одной стороны, не выдала своей старшей дочери за директора узловско-моховского банка Половодова, а с другой — если бы ее первенец
как раз к этому времени не сделался одним из лучших адвокатов в Узле.
—
Как вам сказать: и верю и не верю… Пустяки в нашей
жизни играют слишком большую роль, и против них иногда мы решительно бессильны. Они опутывают нас по рукам и по ногам, приносят массу самых тяжелых огорчений и служат неиссякаемым источником других пустяков и мелочей. Вы сравните: самый страшный враг — тот, который подавляет нас не единичной силой, а количеством. В тайге охотник бьет медведей десятками, — и часто делается жертвой комаров. Я не отстаиваю моей мысли, я только высказываю мое личное мнение.
И, странная вещь, после своего визита к maman, которая, конечно, с истинно светским тактом открыла глаза недоумевавшей дочери, Антонида Ивановна
как будто почувствовала большее уважение к мужу, потому что и в ее
жизни явился хоть какой-нибудь интерес.
Сам по себе приваловский дом был замечательным явлением,
как живой памятник отошедшего в вечность бурного прошлого; по еще замечательнее была та
жизнь, которая совершалась под его проржавевшей кровлей.
Предоставленный самому себе, он, вероятно, скоро бы совсем смотался в закружившем его вихре цивилизованной
жизни, но его спасли золотые промыслы, которые по своей лихорадочной азартной деятельности
как нельзя больше соответствовали его характеру.
Марья Степановна сидела в кресле и сквозь круглые очки в старинной оправе читала «Кириллову книгу». В трудные минуты
жизни она прибегала к излюбленным раскольничьим книгам, в которых находила всегда и утешение и подкрепление. Шаги Привалова заставили ее обернуться. Когда Привалов появился в дверях, она поднялась к нему навстречу, величавая и спокойная,
как всегда. Они молча обменялись взглядами.
Только книга в почерневшем кожаном переплете с медными застежками была новостью для Привалова, и он машинально рассматривал теперь тисненые узоры на обложке этой книги, пока Марья Степановна
как ни в чем не бывало перебирала разные пустяки, точно они только вчера расстались и в их
жизни ничего не произошло нового.
А дело, кажется, было ясно
как день: несмотря на самую святую дружбу, несмотря на пансионские воспоминания и также на то, что в минуту
жизни трудную Агриппина Филипьевна перехватывала у Хионии Алексеевны сотню-другую рублей, — несмотря на все это, Агриппина Филипьевна держала Хионию Алексеевну в известной зависимости, хотя эта зависимость и выражалась в самой мягкой, дружеской форме.
Дело в том, что во всех предприятиях рассчитываются прежде всего экономические двигатели и та система форм, в
какую отлилась
жизнь.
— Но ведь я могла быть другим человеком, — продолжала Зося в каком-то полузабытьи, не слушая Лоскутова. — Может быть, никто так сильно не чувствует пустоту той
жизни,
какою я живу… Этой пустотой отравлены даже самые удовольствия… Если бы… Вам, может быть, скучно слушать мою болтовню?
Как удивилась бы Марья Степановна, если бы увидела работу дочери: много прибавилось бы бессонных ночей в ее
жизни.
Время от святок до масленицы, а затем и покаянные дни великого поста для Привалова промелькнули
как длинный сон, от которого он не мог проснуться. Волею-неволею он втянулся в
жизнь уездного города, в его интересы и злобы дня. Иногда его начинала сосать тихая, безотчетная тоска, и он хандрил по нескольку дней сряду.
— А все-таки, знаете, Сергей Александрыч, я иногда страшно скучаю, — говорила Зося, когда Хина вышла из коша. — Вечное безделье, вечная пустота… Ну, скажите, что будет делать такая барышня,
как я? Ведь это прозябание, а не
жизнь. Так что даже все удовольствия отравлены сознанием собственной ненужности.
На первый раз для Привалова с особенной рельефностью выступили два обстоятельства: он надеялся, что шумная
жизнь с вечерами, торжественными обедами и парадными завтраками кончится вместе с медовым месяцем, в течение которого в его доме веселился весь Узел, а затем, что он заживет тихой семейной
жизнью, о
какой мечтал вместе с Зосей еще так недавно.
Бахарев не укорял Привалова, так
как не интересовался его теперешней
жизнью.
Это было в характере Кости; он никогда не вмешивался в чужую
жизнь,
как не посвящал никого в свои интимные дела.
Жизнь начала тяготить Привалова, а сознание, что он поступает
как раз наоборот с собственными намерениями, — щемило и сосало сердце,
как змея.
— Ах, извините, mon ange… Я боялась вам высказаться откровенно, но теперь должна сознаться, что Сергей Александрыч действительно немного того…
как вам сказать… ну, недалек вообще (Хина повертела около своего лба пальцем). Если его сравнить, например, с Александром Павлычем… Ах, душечка, вся наша
жизнь есть одна сплошная ошибка! Давно ли я считала Александра Павлыча гордецом… Помните?.. А между тем он совсем не горд, совсем не горд… Я жестоко ошиблась. Не горд и очень умен…
Жизнь и движение по улицам продолжались и ночью: ползли бесконечные обозы,
как разрозненные звенья какого-то чудовищного ярмарочного червя; сновали по всем направлениям извозчики, вихрем летели тройки и,
как шакалы, там и сям прятались какие-то подозрительные тени.
Тит Привалов явился для Зоси новым развлечением — раз,
как авантюрист, и второе,
как герой узловского дня; она возила его по всему городу в своем экипаже и без конца готова была слушать его рассказы и анекдоты из парижской
жизни, где он получил свое первоначальное воспитание, прежде чем попал к Тидеману.
Надежда Васильевна в несколько минут успела рассказать о своей
жизни на приисках, где ей было так хорошо, хотя иногда начинало неудержимо тянуть в город, к родным. Она могла бы назвать себя совсем счастливой, если бы не здоровье Максима, которое ее очень беспокоит, хотя доктор,
как все доктора, старается убедить ее в полной безопасности. Потом она рассказывала о своих отношениях к отцу и матери, о Косте, который по последнему зимнему пути отправился в Восточную Сибирь, на заводы.
Дальше Привалов рассказывал о том,
как колебалась его вера даже в собственную идею и в свое дело. Если его личная
жизнь не сложилась, то он мог бы найти некоторый суррогат счастья в выполнении своей идеи. Но для него и этот выход делался сомнительным.
— Для Максима необходима спокойная
жизнь и такие развлечения…
как это вам сказать… Одним словом, чисто деревенские, — объяснил доктор Надежде Васильевне. — Покой, хорошее питание, прогулки, умеренная физическая работа — вот что ему необходимо вместе с деревенским воздухом и подходящим обществом.
Девочка действительно была серьезная не по возрасту. Она начинала уже ковылять на своих пухлых розовых ножках и довела Нагибина до слез, когда в первый раз с счастливой детской улыбкой пролепетала свое первое «деду», то есть дедушка. В мельничном флигельке теперь часто звенел,
как колокольчик, детский беззаботный смех, и везде валялись обломки разных игрушек, которые «деду» привозил из города каждый раз. Маленькая
жизнь вносила с собой теплую, светлую струю в мирную
жизнь мельничного флигелька.
Особенно интересовали Надежду Васильевну внутренние порядки крестьянской
жизни,
какой она проявляется у себя, в своей семье.
— Я?.. О да… Зося для меня была дороже
жизни. До двенадцати лет я любил ее
как девочку, а потом
как женщину… Если бы я мог вернуть ее… Она погибнет, погибнет…
Как семьянин Веревкин открывал в себе совершенно неподозреваемые достоинства: он совсем втянулся в тихую семейную
жизнь.