Неточные совпадения
Чтобы довершить характеристику
той жизни, какая шла в домике Заплатиных, нужно
сказать, что французский язык был его душой, альфой
и омегой.
Верочка нехотя вышла из комнаты. Ей до смерти хотелось послушать, что будет рассказывать Хиония Алексеевна. Ведь она всегда привозит с собой целую кучу рассказов
и новостей, а тут еще сама
сказала, что ей «очень
и очень нужно видеть Марью Степановну». «Этакая мамаша!» — думала девушка, надувая
и без
того пухлые губки.
Девушка знаками объяснила глухонемой, что над ней пошутили
и что никакого жениха нет
и не будет. Досифея недоверчиво покачала головой
и объяснила знаками, что это ей
сказала «сама»,
то есть Марья Степановна.
— Да начать хоть с Хины, папа. Ну,
скажи, пожалуйста, какое ей дело до меня? А между
тем она является с своими двусмысленными улыбками к нам в дом, шепчет мне глупости, выворачивает глаза
то на меня,
то на Привалова.
И положение Привалова было самое глупое,
и мое тоже не лучше.
Мы уже
сказали, что у Гуляева была всего одна дочь Варвара, которую он любил
и не любил в одно
и то же время, потому что это была дочь, тогда как упрямому старику нужен был сын.
Марья Степановна решилась переговорить с дочерью
и выведать от нее, не было ли у них чего. Раз она заметила, что они о чем-то так долго разговаривали; Марья Степановна нарочно убралась в свою комнату
и сказала, что у нее голова болит: она не хотела мешать «божьему делу», как она называла брак. Но когда она заговорила с дочерью о Привалове,
та только засмеялась, странно так засмеялась.
— Да как вам
сказать… У нее совсем особенный взгляд на жизнь, на счастье. Посмотрите, как она сохранилась для своих лет, а между
тем сколько она пережила…
И заметьте, она никогда не пользовалась ничьей помощью. Она очень горда, хотя
и выглядит такой простой.
В самых глупостях, которые говорил Nicolas Веревкин с совершенно серьезным лицом, было что-то особенное:
скажи то же самое другой, — было бы смешно
и глупо, а у Nicolas Веревкина все сходило с рук за чистую монету.
«Что он этим хотел
сказать? — думал Привалов, шагая по своему кабинету
и искоса поглядывая на храпевшего Виктора Васильича. — Константин Васильич может иметь свое мнение, как я свое… Нет, я уж, кажется, немного
того…»
— Знаю, вперед знаю ответ: «Нужно подумать… не осмотрелся хорошенько…» Так ведь? Этакие нынче осторожные люди пошли; не
то что мы: либо сена клок, либо вилы в бок! Да ведь ничего, живы
и с голоду не умерли. Так-то, Сергей Александрыч… А я вот что
скажу: прожил ты в Узле три недели
и еще проживешь десять лет — нового ничего не увидишь Одна канитель: день да ночь —
и сутки прочь, а вновь ничего. Ведь ты совсем в Узле останешься?
— Если бы я отдал землю башкирам, тогда чем бы заплатил мастеровым, которые работали на заводах полтораста лет?.. Земля башкирская, а заводы созданы крепостным трудом. Чтобы не обидеть
тех и других, я должен отлично поставить заводы
и тогда постепенно расплачиваться с своими историческими кредиторами. В какой форме устроится все это — я еще теперь не могу вам
сказать, но только
скажу одно, — именно, что ни одной копейки не возьму лично себе…
Мы уже
сказали, что старшая дочь Агриппины Филипьевны была замужем за Половодовым; следующая за нею по летам, Алла, вступила уже в
тот цветущий возраст, когда ей неприлично было оставаться в недрах муравейника,
и она была переведена в спальню maman, где
и жила на правах совсем взрослой барышни.
Агриппина Филипьевна посмотрела на своего любимца
и потом перевела свой взгляд на Привалова с
тем выражением, которое говорило: «Вы уж извините, Сергей Александрыч, что Nicolas иногда позволяет себе такие выражения…» В нескольких словах она дала заметить Привалову, что уже кое-что слышала о нем
и что очень рада видеть его у себя; потом
сказала два слова о Петербурге, с улыбкой сожаления отозвалась об Узле, который, по ее словам, был уже на пути к известности, не в пример другим уездным городам.
— Как вам
сказать:
и верю
и не верю… Пустяки в нашей жизни играют слишком большую роль,
и против них иногда мы решительно бессильны. Они опутывают нас по рукам
и по ногам, приносят массу самых тяжелых огорчений
и служат неиссякаемым источником других пустяков
и мелочей. Вы сравните: самый страшный враг —
тот, который подавляет нас не единичной силой, а количеством. В тайге охотник бьет медведей десятками, —
и часто делается жертвой комаров. Я не отстаиваю моей мысли, я только высказываю мое личное мнение.
— А я так не
скажу этого, — заговорил доктор мягким грудным голосом, пытливо рассматривая Привалова. —
И не мудрено: вы из мальчика превратились в взрослого, а я только поседел. Кажется, давно ли все это было, когда вы с Константином Васильичем были детьми, а Надежда Васильевна крошечной девочкой, — между
тем пробежало целых пятнадцать лет,
и нам, старикам, остается только уступить свое место молодому поколению.
—
И отлично, — соглашался Половодов. — Теперь нам остается только перейти,
то есть, вернее
сказать, переехать от фотографии к оригиналу. Тонечка, ты извини нас с Сергеем Александрычем: мы сейчас отправляемся к Ляховскому.
По наружному виду едва ли можно было определить сразу, сколько лет было Ляховскому, — он принадлежал к разряду
тех одеревеневших
и высохших, как старая зубочистка, людей, о которых вернее
сказать, что они совсем не имеют определенного возраста, всесокрушающее колесо времени катится, точно минуя их.
Она принадлежала к
тому редкому типу, о котором можно
сказать столько же, сколько о тонком аромате какого-нибудь редкого растения или об оригинальной мелодии, — слово здесь бессильно, как бессильны краски
и пластика.
— Я не буду говорить о себе, а
скажу только о вас. Игнатий Львович зарывается с каждым днем все больше
и больше. Я не
скажу, чтобы его курсы пошатнулись от
того дела, которое начинает Привалов; но представьте себе: в одно прекрасное утро Игнатий Львович серьезно заболел,
и вы… Он сам не может знать хорошенько собственные дела,
и в случае серьезного замешательства все состояние может уплыть, как вода через прорванную плотину. Обыкновенная участь таких людей…
Но войдите в мое положение
и скажите, не сделали бы вы
то же самое, что я сделал?
— Видишь, Надя, какое дело выходит, — заговорил старик, — не сидел бы я, да
и не думал, как добыть деньги, если бы мое время не ушло. Старые друзья-приятели кто разорился, кто на
том свете, а новых трудно наживать. Прежде стоило рукой повести Василию Бахареву,
и за капиталом дело бы не стало, а теперь… Не знаю вот, что еще в банке
скажут: может,
и поверят. А если не поверят, тогда придется обратиться к Ляховскому.
«Что
скажут опекуны», «все зависит от опекунов» — эти фразы были для Привалова костью в горле,
и он никогда так не желал развязаться с опекой во что бы
то ни стало, как именно теперь.
— Ах, боже мой! Как ты не можешь понять такой простой вещи! Александр Павлыч такой забавный, а я люблю все смешное, — беззаботно отвечала Зося. — Вот
и Хину люблю тоже за это… Ну, что может быть забавнее, когда их сведешь вместе?.. Впрочем, если ты ревнуешь меня к Половодову,
то я тебе
сказала раз
и навсегда…
— Ах, да, конечно! Разве ее можно не любить? Я хотел совсем другое
сказать: надеетесь ли вы… обдумали ли вы основательно, что сделаете ее счастливой
и сами будете счастливы с ней. Конечно, всякий брак — лотерея, но иногда полезно воздержаться от риска… Я верю вам,
то есть хочу верить,
и простите отцу… не могу! Это выше моих сил… Вы говорили с доктором? Да, да. Он одобряет выбор Зоси, потому что любит вас. Я тоже люблю доктора…
—
То есть как тебе
сказать; ведь мы, собственно, не ссорились, так что
и мириться нечего было. Просто приехал к родителю,
и вся недолга. Он сильно переменился за это время…
— Ах, извините, mon ange… Я боялась вам высказаться откровенно, но теперь должна сознаться, что Сергей Александрыч действительно немного
того… как вам
сказать… ну, недалек вообще (Хина повертела около своего лба пальцем). Если его сравнить, например, с Александром Павлычем… Ах, душечка, вся наша жизнь есть одна сплошная ошибка! Давно ли я считала Александра Павлыча гордецом… Помните?.. А между
тем он совсем не горд, совсем не горд… Я жестоко ошиблась. Не горд
и очень умен…
— Вы простите меня за
то, что я слишком много говорю о самом себе, — говорил Привалов останавливаясь. — Никому
и ничего я не говорил до сих пор
и не
скажу больше… Мне случалось встречать много очень маленьких людей, которые вечно ко всем пристают со своим «я», — это очень скучная
и глупая история. Но вы выслушайте меня до конца; мне слишком тяжело, больше чем тяжело.
— Я думал об этом, Надежда Васильевна,
и могу вам
сказать только
то, что Зося не имеет никакого права что-нибудь говорить про вас, — ответил доктор. — Вы, вероятно, заметили уже, в каком положении семейные дела Зоси… Я с своей стороны только могу удивляться, что она еще до сих пор продолжает оставаться в Узле. Самое лучшее для нее — это уехать отсюда.
—
Скажу тебе прямо, Надя… Прости старика за откровенность
и за
то, что он суется не в свои дела. Да ведь ты-то моя, кому же
и позаботиться о дочери, как не отцу?.. Ты вот растишь теперь свою дочь
и пойми, чего бы ты ни сделала, чтобы видеть ее счастливой.
— Я не говорю: сейчас, завтра… — продолжал он
тем же шепотом. — Но я всегда
скажу тебе только
то, что Привалов любил тебя раньше
и любит теперь… Может быть, из-за тебя он
и наделал много лишних глупостей! В другой раз нельзя полюбить, но ты можешь привыкнуть
и уважать второго мужа… Деточка, ничего не отвечай мне сейчас, а только
скажи, что подумаешь, о чем я тебе говорил сейчас. Если хочешь, я буду тебя просить на коленях…
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов //
Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа //
И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Когда бы жизнь домашним кругом // Я ограничить захотел; // Когда б мне быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился я хоть миг единой, — //
То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. //
Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, // Я, верно б, вас одну избрал // В подруги дней моих печальных, // Всего прекрасного в залог, //
И был бы счастлив… сколько мог!
Всё
тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? —
И да
и нет.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» //
И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На
ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «
Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».