Неточные совпадения
В руках Заплатиной Матрешка была золотой человек, потому
что обладала счастливой способностью действовать без рассуждений.
— Ах, господи…
что же это такое?.. Да Виктор Николаич… Ах, господи!.. — причитала Заплатина, бестолково бросаясь из угла
в угол.
Уж очень зазнались… даром,
что рыльце-то у них
в пушку.
Заплатина круто повернулась перед зеркалом и посмотрела на свою особу
в три четверти. Платье сидело кошелем; на спине оно отдувалось пузырями и ложилось вокруг ног некрасивыми тощими складками, точно под ними были палки. «Разве надеть новое платье, которое подарили тогда Панафидины за жениха Капочке? — подумала Заплатина, но сейчас же решила: — Не стоит… Еще, пожалуй, Марья Степановна подумает,
что я заискиваю перед ними!» Почтенная дама придала своей физиономии гордое и презрительное выражение.
Заплатин был рассудительный человек и сразу сообразил,
что дело не
в репутации, а
в том,
что сто восемьдесят рублей его жалованья сами по себе ничего не обещают
в будущем, а плюс три тысячи представляют нечто очень существенное.
Чтобы выполнить во всех деталях этот грандиозный план, у Заплатиных не хватало средств, а главное,
что было самым больным местом
в душе Хионии Алексеевны, — ее салон обходили первые узловские богачи — Бахаревы, Ляховские и Половодовы.
Чему учили
в этом пансионе и кто учил — едва ли ответила бы на это и сама Хиония Алексеевна.
Чтобы довершить характеристику той жизни, какая шла
в домике Заплатиных, нужно сказать,
что французский язык был его душой, альфой и омегой.
Французские фразы постоянно висели
в воздухе, ими встречали и провожали гостей, ими высказывали то,
что было совестно выговорить по-русски, ими пускали пыль
в глаза людям непосвященным, ими щеголяли и задавали тон.
Что-то добродушное и вместе уютное было
в физиономии этого дома (как это ни странно, но у каждого дома есть своя физиономия).
Вероятно, очень многим из этих прохожих приходила
в голову мысль о том,
что хоть бы месяц, неделю, даже один день пожить
в этом славном старом доме и отдохнуть душой и телом от житейских дрязг и треволнений.
—
Что же
в этом дурного, mon ange? У всякой Маргариты должен быть свой Фауст. Это уж закон природы… Только я никого не подыскивала, а жених сам явился. Как с неба упал…
— Ах! Марья Степановна… — встрепенулась Хиония Алексеевна всеми своими бантами, вскакивая с дивана.
В скобках заметим,
что эти банты служили не столько для красоты, сколько для прикрытия пятен и дыр. — А я действительно с добрыми вестями к вам.
—
Что с тобой, Верочка? — спрашивала Марья Степановна, когда дочь вошла
в комнату, раскрасневшаяся, как пион.
— Да, да… То есть… Ах,
чего я мелю!.. Пожалуйте, батюшка, позвольте, только я доложу им.
В гостиной чуточку обождите… Вот где радость-то!..
С старческой болтливостью
в течение двух-трех минут Лука успел рассказать почти все: и то,
что у барина тоже одна ножка шаркает, и
что у них с Костенькой контры, и
что его, Луку, кровно обидели — наняли «камардина Игреньку», который только спит.
Как всегда
в этих случаях бывает, крючки ломались, пуговицы отрывались, завязки лопались; кажется,
чего проще иголки с ниткой, а между тем за ней нужно было бежать к Досифее, которая производила
в кухне настоящее столпотворение и ничего не хотела знать, кроме своих кастрюль и горшков.
—
Что же мне делать, Хиония Алексеевна? — со слезами
в голосе спрашивала бедная девочка.
— Мне
что… мне все равно, — с гонором говорил Игорь, отступая
в дверях. — Для вас же хлопочу… Вы и то мне два раза каблуком
в скулу угадали. Вот и знак-с…
Привалова поразило больше всего то,
что в этом кабинете решительно ничего не изменилось за пятнадцать лет его отсутствия, точно он только вчера вышел из него. Все было так же скромно и просто, и стояла все та же деловая обстановка. Привалову необыкновенно хорошо казалось все: и кабинет, и старик, и даже самый воздух, отдававший дымом дорогой сигары.
— Уж на
что лучше, Василий Назарыч! Я даже не узнал их… Можно сказать, совсем преобразились. Бывало, когда еще
в емназии с Костенькой учились…
— Мы ведь нынче со старухой на две половины живем, — с улыбкой проговорил Бахарев, останавливаясь
в дверях столовой передохнуть. — Как же, по-современному… Она ко мне на половину ни ногой. Вот
в столовой сходимся, если
что нужно.
Он часто говаривал,
что лучше
в одной рубашке останется, а с бритоусами да табашниками из одной чашки есть не будет.
Привалов плохо слушал Марью Степановну. Ему хотелось оглянуться на Надежду Васильевну, которая шла теперь рядом с Васильем Назарычем. Девушка поразила Привалова, поразила не красотой, а чем-то особенным,
чего не было
в других.
Даже Хиония Алексеевна — и та почувствовала некоторый священный трепет при мысли,
что имела счастье обедать с миллионером; она, правда, делала несколько попыток самостоятельно вступить
в разговор с Приваловым, но, не встречая поддержки со стороны Марьи Степановны, красноречиво умолкала.
— Конечно, так, — подтвердил Виктор Васильич. — Когда мы состаримся, будем тоже говорить,
что вот
в наше время так были люди… Все старики так говорят.
Глядя на испитое, сморщенное лицо Хионии Алексеевны, трудно было допустить мысль,
что ей когда-нибудь, даже
в самом отдаленном прошлом, могло быть шестнадцать лет.
— Да, да… Я понимаю,
что вы заняты, у вас дела. Но ведь молодым людям отдых необходим. Не правда ли? — спрашивала Хиония Алексеевна, обращаясь к Марье Степановне. — Только я не советую вам записываться
в Благородное собрание: скучища смертная и сплетни, а у нас,
в Общественном клубе, вы встретите целый букет красавиц.
В нем недостает только Nadine… Ваши таланты, Nadine…
— О, я это всегда говорила… всегда!.. Конечно, я хорошо понимаю,
что вы из скромности не хотите принимать участия
в любительских спектаклях.
Когда Надежда Васильевна улыбалась, у нее на широком белом лбу всплывала над левой бровью такая же морщинка, как у Василья Назарыча. Привалов заметил эту улыбку, а также едва заметный жест левым плечом, — тоже отцовская привычка. Вообще было заметно сразу,
что Надежда Васильевна ближе стояла к отцу,
чем к матери.
В ней до мельчайших подробностей отпечатлелись все те характерные особенности бахаревского типа, который старый Лука подводил под одно слово: «прерода».
Верочку спасло только то,
что в самый критический момент все поднялись из-за стола, и она могла незаметно убежать из столовой.
— Когда я получил телеграмму о смерти Холостова, сейчас же отправился
в министерство навести справки. У меня там есть несколько знакомых чиновников, которые и рассказали все, то есть,
что решение по делу Холостова было получено как раз
в то время, когда Холостов лежал на столе, и
что министерство перевело его долг на заводы.
Я еще понимаю,
что дело о Холостове затянули на десять лет и вытащили решение
в тот момент, когда Холостова уже нельзя было никуда сослать, кроме царствия небесного…
Я это еще понимаю, потому
что Холостов был
в свое время сильным человеком и старые благоприятели поддерживали; но перевести частный долг, притом сделанный мошеннически, на наследников… нет, я этого никогда не пойму.
Я надеялся,
что когда заводы будут под казенной опекой, — они если не поправятся, то не будут приносить дефицита, а между тем Масман
в один год нахлопал на заводы новый миллионный долг.
— Да, слышал, слышал… Что-нибудь да не чисто
в этом деле, я так думаю.
В этих жалобах было столько старчески забавного,
что Привалов все время старался рассматривать мелкие розовые и голубые цветочки, которые были рассыпаны по сарафану Марьи Степановны.
Последнее поразило Привалова: оглянувшись на свое прошлое, он должен был сознаться,
что еще не начинал даже жить
в том смысле, как это понимала Марья Степановна.
— Папа, пожалей меня, — говорила девушка, ласкаясь к отцу. — Находиться
в положении вещи, которую всякий имеет право приходить осматривать и приторговывать… нет, папа, это поднимает такое нехорошее чувство
в душе! Делается как-то обидно и вместе с тем гадко… Взять хоть сегодняшний визит Привалова: если бы я не должна была являться перед ним
в качестве товара, которому только из вежливости не смотрят
в зубы, я отнеслась бы к нему гораздо лучше,
чем теперь.
— Да ведь ты хорошо знаешь,
что я никогда не приглашаю Хины; я
в дела мамы не вмешиваюсь.
— Вот я назло маме и Хине нарочно не пойду замуж за Привалова… Я так давеча и маме сказала,
что не хочу разыгрывать из себя какую-то крепость
в осадном положении.
— А вот сейчас…
В нашем доме является миллионер Привалов; я по необходимости знакомлюсь с ним и по мере этого знакомства открываю
в нем самые удивительные таланты, качества и добродетели. Одним словом, я кончаю тем,
что начинаю думать: «А ведь не дурно быть madame Приваловой!» Ведь тысячи девушек сделали бы на моем месте именно так…
— Нет, постой. Это еще только одна половина мысли. Представь себе,
что никакого миллионера Привалова никогда не существовало на свете, а существует миллионер Сидоров, который является к нам
в дом и
в котором я открываю существо, обремененное всеми человеческими достоинствами, а потом начинаю думать: «А ведь не дурно быть madame Сидоровой!» Отсюда можно вывести только такое заключение,
что дело совсем не
в том, кто явится к нам
в дом, а
в том,
что я невеста и
в качестве таковой должна кончить замужеством.
— Да, но ведь трудно обвинять людей
в том,
чего они не
в состоянии понимать.
В результате оказалось, конечно, то,
что заводское хозяйство начало хромать на обе ноги, и заводы, по всей вероятности, пошли бы с молотка Но счастливый случай спас их:
в половине сороковых годов владельцу Шатровских заводов, Александру Привалову, удалось жениться на дочери знаменитого богача-золотопромышленника Павла Михайлыча Гуляева.
Шестилетний мальчик не понимал, конечно, значения этих странных слов и смотрел на деда с широко раскрытым ртом. Дело
в том,
что, несмотря на свои миллионы, Гуляев считал себя глубоко несчастным человеком: у него не было сыновей, была только одна дочь Варвара, выданная за Привалова.
Раскольникам они покровительствовали
в особенности, потому
что они сами тоже придерживались старины, и при помощи золота отводили от них всякие беды и напасти.
Мы уже сказали,
что у Гуляева была всего одна дочь Варвара, которую он любил и не любил
в одно и то же время, потому
что это была дочь, тогда как упрямому старику нужен был сын.
В них продолжали жить черты гуляевского характера — выдержка, сила воли, энергия, неизменная преданность старой вере, — одним словом, все то,
что давало им право на название крепких людей.
Что нашла Варвара Гуляева
в новой семье, — об этом никто не говорил, да едва ли кто-нибудь интересовался этим.