Гарусов и Арефа знали по-татарски и понимали из отрывочных разговоров схвативших их конников, что их везут в какое-то стойбище, где большой сбор. Ох, что-то будет?.. Всех конников было человек двадцать, и все везли в тороках награбленное по русским деревням добро, а у двоих за седлами привязано было по молоденькой девке. У орды уж такой обычай: мужиков перебьют, а молодых девок в полон возьмут.
На стойбище сбилось народу до двух тысяч. Тут были и киргизы, и башкиры, и казаки, и разные воровские русские люди, укрывавшиеся в орде и по казачьим станицам. Не было только женщин и детей, потому что весь этот сброд составлял передовой отряд. Пленников привязали к коновязям, обыскали и стали добывать языка: кто? откуда? и т. д. Арефа отрывисто рассказал свою историю, а Гарусов начал путаться и возбудил общее подозрение.
Урманов объезжает дальние стойбища, собирает вокруг себя молодежь, говорит о «славном прошлом отцов и дедов» (поэт предполагал, что было такое прошлое и у самоедов), говорит им о том, что в великой России народ уже просыпается для борьбы с рабством и угнетением…
Ветер дул, к несчастью Давыдова, от Москвы, и начальник очистки дороги, защищаясь от ветра рогожным шатром, не видал, как государь подъехал к его стойбищу и изволил громко закричать...
Очевидно, болтовня действовала на неё успокоительно, потому что она тут же выпалила все новости, какие успела узнать от нас по дороге, чем вызвала немалое любопытство жителей стойбища.
Очевидно, болтовня действовала на неё успокоительно, потому что она тут же выпалила все новости, какие успела узнать от нас по дороге, чем вызвала немалое любопытство жителей стойбища.
Молодой ворон с удивлением наблюдал, как на пустом берегу появилось целое стойбище.
В поле – это значило, что всё будет по-взрослому, далеко не только от города, но даже от стойбищ оленеводов.