Неточные совпадения
— Известно, золота в Кедровской даче неочерпаемо, а только ты опять зря болтаешь: кедровское золото мудреное — кругом болота, вода долит, а внизу камень. Надо еще взять кедровское-то золото. Не об
этом речь. А
дело такое, что в Кедровскую дачу кинутся промышленники из города и с Балчуговских промыслов народ будут сбивать. Теперь у нас весь народ как в чашке каша, а тогда и расползутся… Их только помани. Народ отпетый.
— А ведь ты верно, — уныло согласился Зыков. — Потащат наше золото старателишки.
Это уж как пить дадут. Ты их только помани… Теперь за ними не уследишь
днем с огнем, а тогда и подавно! Только, я думаю, — прибавил он, — врешь ты все…
Из кабака Кишкин отправился к Петру Васильичу, который сегодня случился дома.
Это был испитой мужик, кривой на один глаз. На сходках он был первый крикун. На Фотьянке у него был лучший дом, единственный новый дом и даже с новыми воротами. Он принял гостя честь честью и все поглядывал на него своим уцелевшим оком. Когда Кишкин объяснил, что ему было нужно, Петр Васильевич сразу смекнул, в чем
дело.
— Да сделай милость, хоша сейчас к следователю! — повторял он с азартом. — Все покажу, как было
дело. И все другие покажут. Я ведь смекаю, для чего тебе
это надобно… Ох, смекаю!..
— Ну, что он? Поди, из лица весь выступил? А? Ведь ему
это без смерти смерть. Как другая цепная собака: ни во двор, ни со двора не пущает. Не поглянулось ему? А?.. Еще сродни мне приходится по мамыньке — ну, да мне-то
это все едино.
Это уж мамынькино
дело: она с ним дружит. Ха-ха!.. Ах, андел ты мой, Андрон Евстратыч! Пряменько тебе скажу: вдругорядь нашу Фотьянку с праздником делаешь, — впервой, когда россыпь открыл, а теперь — словечком своим озолотил.
До последнего, положим,
дело не доходило, но
эта угроза производила желанное действие.
Дело в том, что любимая дочь Федосья бежала из дому, как
это сделала в свое время Татьяна, — с той разницей, что Татьяна венчалась, а Федосья ушла в раскольничью семью сводом.
Да и все остальные растерялись.
Дело выходило самое скверное, главное, потому, что вовремя не оповестили старика. А суббота быстро близилась… В пятницу был собран экстренный семейный совет. Зять Прокопий даже не вышел на работу по
этому случаю.
Прокопий, по обыкновению, больше отмалчивался. У него всегда выходило как-то так, что и да и нет.
Это поведение взорвало Яшу. Что, в самом-то
деле, за все про все отдувайся он один, а сами, чуть что, — и в кусты. Он напал на зятя с особенной энергией.
— Дураки вы все, вот что… Небось, прижали хвосты, а я вот нисколько не боюсь родителя… На волос не боюсь и все приму на себя. И Федосьино
дело тоже надо рассудить: один жених не жених, другой жених не жених, — ну и не стерпела девка. По человечеству надо рассудить… Вон Марья из-за родителя в перестарки попала, а Феня
это и обмозговала: живой человек о живом и думает. Так прямо и объясню родителю… Мне что, я его вот на эстолько не боюсь!..
— Хо-хо!.. Нашел дураков… Девка — мак, так ее кержаки и отпустили. Да и тебе не обмозговать
этого самого
дела… да. Вон у меня дерево стоеросовое растет, Окся; с руками бы и ногами отдал куда-нибудь на мясо — да никто не берет. А вы плачете, что Феня своим умом устроилась…
— Ну, Яшенька, и зададим мы кержакам горячего до слез!.. — хвастливо повторял он, ерзая по лошадиной спине. — Всю ихнюю стариковскую веру вверх
дном поставим… Уважим в лучшем виде! Хорошо, что ты на меня натакался, Яша, а то одному-то тебе где бы сладить… Э-э, мотри: ведь
это наш Шишка пехтурой в город копотит! Он…
— Он за баб примется, — говорил Мыльников, удушливо хихикая. — И достанется бабам… ах как достанется! А ты, Яша, ко мне ночевать, к Тарасу Мыльникову. Никто пальцем не смеет тронуть… Вот
это какое
дело, Яша!
Время летело быстро, и Устинья Марковна совсем упала духом: спасенья не было. В другой бы
день, может, кто-нибудь вечером завернул, а на людях Родион Потапыч и укротился бы, но теперь об
этом нечего было и думать: кто же пойдет в банный
день по чужим дворам. На всякий случай затеплила она лампадку пред Скорбящей и положила перед образом три земных поклона.
— А вот
это самое… Будет тебе надо мной измываться. Вполне даже достаточно… Пора мне и своим умом жить… Выдели меня, и конец тому
делу. Купи мне избу, лошадь, коровенку, ну обзаведение, а там я сам…
— Наташка, перестань… Брось… — уговаривал ее Мыльников. — Не смущай свово родителя… Вишь, как он сразу укротился. Яша, что же
это ты в самом-то
деле?.. По первому разу и испугался родителей…
— Ну,
это не твоего ума
дело! Убирайся…
— Кишкин?
Это тот самый, который
дело затевает?
— Ничего я не знаю, Степан Романыч… Вот хоша и сейчас взять: я и на шахтах, я и на Фотьянке, а конторское
дело опричь меня делается. Работы были такие же и раньше, как сейчас. Все одно… А потом путал еще меня Кишкин вольными работами в Кедровской даче. Обложат, грит, ваши промысла приисками, будут скупать ваше золото, а запишут в свои книги. Это-то он резонно говорит, Степан Романыч. Греха не оберешься.
Карачунский слушал и весело смеялся: его всегда забавлял
этот фанатик казенного приискового
дела. Старик весь был в прошлом, в том жестоком прошлом, когда казенное золото добывалось шпицрутенами. Оников молчал. Немец Штамм нарушил наступившую паузу хладнокровным замечанием...
— Гм… да… Что же, в самом
деле, делать? — соображал Карачунский, быстро вскидывая глаза:
эта романическая история его заинтриговала. — Собственно говоря, теперь уж ничего нельзя поделать… Когда Феня ушла?
— Как же, значит, я, родной отец, и вдруг не могу? Совершеннолетняя-то она двадцати одного будет… Нет,
это не таковское
дело, Степан Романыч, чтобы потакать.
Кто такой
этот генерал Мансветов, откуда он взялся, какими путями он вложился в такое громадное
дело — едва ли знал и сам главный управляющий Карачунский.
Это был генерал-невидимка, хотя его именем и вершились миллионные
дела.
Полное безземелье отдавало рабочих в бесконтрольное распоряжение компании — она могла делать с ними, что хотела, тем более что все население рядом поколений выросло специально на золотом
деле, а
это клало на всех неизгладимую печать.
По наружному виду, приемам и привычкам
это был самый заурядный бонвиван и даже немножко мышиный жеребчик, и никто на промыслах не поверил бы, что Карачунский что-нибудь смыслит в промысловом
деле и что он когда-нибудь работал.
— Да…
это действительно… Как же быть-то, Акинфий Назарыч? Старик грозился повести
дело судом…
Эта несчастная фабрика постоянно возмущала Карачунского своим убожеством, и он мечтал о грандиозном
деле.
— Ну,
это ваше
дело, — равнодушно заметил Карачунский. — Я свое слово сдержал…
Это мое правило.
Это открытие обрадовало Карачунского. Можно будет заложить на Ульяновом кряже новую шахту, —
это будет очень эффектно и в заводских отчетах, и для парадных прогулок приезжающих на промыслы любопытных путешественников. Значит, жильное
дело подвигается вперед и прочее.
Но
дело в том, что
этот штат все увеличивался, потому что каждый год приезжали из Петербурга новые служащие, которым нужно было создавать место и изобретать занятия.
— Вот что я тебе скажу, Родион Потапыч, — заговорила старуха серьезно, — я к тебе за
делом… Ты
это что надумал-то? Не похвалю твою Феню, а тебя-то вдвое. Девичья-то совесть известная: до порога, а ты с чего проклинать вздумал?.. Ну пожурил, постращал, отвел душу — и довольно…
Батюшка согласился и на
это, назначив по десяти земных поклонов в течение сорока
дней.
Отец Акакий уже знал, в чем
дело, и опять не знал, что посоветовать. Конечно, воротить Феню можно, но к чему
это поведет: сегодня воротили, а завтра она убежит. Не лучше ли пока ее оставить и подействовать на мужа: может, он перейдет из-за жены в православие.
— Нет,
это пустое, отец, — решила баушка Лукерья. — Сам-то Акинфий Назарыч, пожалуй бы, и ничего, да старуха Маремьяна не дозволит… Настоящая медведица и крепко своей старой веры держится. Ничего из
этого не выйдет, а Феню надо воротить… Главное
дело, она из своего православного закону вышла, а наши роды испокон века православные. Жиденький еще умок у Фени, вот она и вверилась…
Известно, женское
дело страшливое: вот, мол, где она,
эта самая каторга.
— Понапрасну погинул,
это уж что говорить! — согласилась баушка Лукерья, понукая убавившую шаг лошадь. — Одна девка-каторжанка издалась упрямая и чуть его не зарезала, черкаска-девка… Ну, приходит он к нам в казарму и нам же плачется: «Вот, — говорит, — черкаска меня ножиком резала, а я человек семейный…» Слезьми заливается. Как раз через три
дня его и порешили, сердешного.
Кроме своего каторжного начальства и солдатского для рекрутов, в распоряжении горных офицеров находилось еще два казачьих батальона со специальной обязанностью производить наказания на самом месте работ;
это было домашнее
дело, а «крестный» Никитушка и «зеленая улица» — парадным наказанием, главным образом на страх другим.
Сестра Лукерья избежала
этого секретного
дела только потому, что Антона Лазарича вовремя успели зарезать.
Между тем
это было казенное промысловое население, несколькими поколениями воспитавшееся на своем приисковом
деле.
Нагорная и Фотьянка,
эти старые каторжные гнезда, остались верными своему промысловому
делу и не увлекались никакими сторонними заработками.
Все знали, что
это пропащий человек и что он даже и не знает приискового
дела, но такова была жажда золота, что верили пустому человеку, сулившему золотые горы.
Кроме всего
этого, к кабаку Ермошки каждый
день подъезжали таинственные кошевки из города. Из такой кошевки вылезал какой-нибудь пробойный городской мещанин или мелкотравчатый купеческий брат и для отвода глаз сначала шел в магазин, а уж потом, будто случайно, заводил разговор с сидевшими у кабака старателями.
— Нет, мы
этим не занимаемся, — продолжал отводить глаза отпетый городской человек. — Я по своим
делам…
— Ты с нее одежу-то ихнюю сыми первым
делом… Нож мне
это вострый. А ежели нагонят из Тайболы да будут приставать, так ты мне дай знать на шахты или на плотину: я их живой рукой поверну.
Вот
это какое
дело… расейский народ крепкий, не то что здешние.
— Баушка, миленькая, я думала, что… Очень уж любит меня Акинфий-то Назарыч, может, он и повернулся бы в нашу православную веру. Думала я об
этом и
день и ночь…
— Может статься… Болотинка тут есть, за Каленой горой, так не там ли
это самое
дело вышло.
—
Это уж не твоего ума
дело…
— А такая… Ты от своей-то конпании не отбивайся, Петр Васильич,
это первое
дело, и будто мы с тобой вздорим —
это другое. Понял теперь?..