Неточные совпадения
— А не болтай глупостев, особливо
чего не знаешь. Ну, зачем пришел-то? Говори, а то мне некогда
с тобой балясы точить…
В первое мгновение Зыков не поверил и только посмотрел удивленными глазами на Кишкина, не врет ли старая конторская крыса, но тот говорил
с такой уверенностью,
что сомнений не могло быть. Эта весть поразила старика, и он смущенно пробормотал...
— Известно, золота в Кедровской даче неочерпаемо, а только ты опять зря болтаешь: кедровское золото мудреное — кругом болота, вода долит, а внизу камень. Надо еще взять кедровское-то золото. Не об этом речь. А дело такое,
что в Кедровскую дачу кинутся промышленники из города и
с Балчуговских промыслов народ будут сбивать. Теперь у нас весь народ как в чашке каша, а тогда и расползутся… Их только помани. Народ отпетый.
— Я-то и хотел поговорить
с тобой, Родион Потапыч, — заговорил Кишкин искательным тоном. — Дело, видишь, в
чем. Я ведь тогда на казенных ширфовках был, так одно местечко заприметил: Пронькина вышка называется. Хорошие знаки оказывались… Вот бы заявку там хлопотнуть!
— Не ты, так другие пойдут… Я тебе же добра желал, Родион Потапыч. А
что касается Балчуговских промыслов, так они о нас
с тобой плакать не будут… Ты вот говоришь,
что я ничего не понимаю, а я, может, побольше твоего-то смыслю в этом деле. Балчуговская-то дача рядом прошла
с Кедровской — ну, назаявляют приисков на самой грани да и будут скупать ваше балчуговское золото, а запишут в свои книги. Тут не разбери-бери… Вот это какое дело!
Наступила неловкая пауза. Котелок
с картофелем был пуст. Кишкин несколько раз взглядывал на Зыкова своими рысьими глазками, точно
что хотел сказать, и только жевал губами.
На правом берегу Балчуговки тянулся каменистый увал, известный под именем Ульянова кряжа. Через него змейкой вилась дорога в Балчуговскую дачу. Сейчас за Ульяновым кряжем шли тоже старательские работы. По этой дороге и ехал верхом объездной
с кружкой, в которую ссыпали старательское золото. Зыков расстегнул свой полушубок, чтобы перепоясаться, и Кишкин заметил,
что у него за ситцевой рубахой что-то отдувается.
Ругавшийся
с объездным мужик в красной рубахе только
что вылез из дудки. Он был в одной красной рубахе, запачканной свежей ярко-желтой глиной, и в заплатанных плисовых шароварах. Сдвинутая на затылок кожаная фуражка придавала ему вызывающий вид.
Кишкин подсел на свалку и
с час наблюдал, как работали старатели. Жаль было смотреть, как даром время убивали… Какое это золото, когда и пятнадцать долей со ста пудов песку не падает. Так, бьется народ, потому
что деваться некуда, а пить-есть надо. Выждав минутку, Кишкин поманил старого Турку и сделал ему таинственный знак. Старик отвернулся, для видимости покопался и пошабашил.
— У нас не торговля, а кот наплакал, Андрон Евстратыч. Кому здесь и пить-то… Вот вода тронется, так тогда поправляться будем.
С голого,
что со святого, — немного возьмешь.
Как политичный человек, Фрол подал закуску и отошел к другому концу стойки: он понимал,
что Кишкину о чем-то нужно переговорить
с Туркой.
Из кабака Кишкин отправился к Петру Васильичу, который сегодня случился дома. Это был испитой мужик, кривой на один глаз. На сходках он был первый крикун. На Фотьянке у него был лучший дом, единственный новый дом и даже
с новыми воротами. Он принял гостя честь честью и все поглядывал на него своим уцелевшим оком. Когда Кишкин объяснил,
что ему было нужно, Петр Васильевич сразу смекнул, в
чем дело.
— Да сделай милость, хоша сейчас к следователю! — повторял он
с азартом. — Все покажу, как было дело. И все другие покажут. Я ведь смекаю, для
чего тебе это надобно… Ох, смекаю!..
— Ну,
что он? Поди, из лица весь выступил? А? Ведь ему это без смерти смерть. Как другая цепная собака: ни во двор, ни со двора не пущает. Не поглянулось ему? А?.. Еще сродни мне приходится по мамыньке — ну, да мне-то это все едино. Это уж мамынькино дело: она
с ним дружит. Ха-ха!.. Ах, андел ты мой, Андрон Евстратыч! Пряменько тебе скажу: вдругорядь нашу Фотьянку
с праздником делаешь, — впервой, когда россыпь открыл, а теперь — словечком своим озолотил.
У себя дома Яша Малый не мог распорядиться даже собственными детьми, потому
что все зависело от дедушки, а дедушка относился к сыну
с большим подозрением, как и к Устинье Марковне.
Дело в том,
что любимая дочь Федосья бежала из дому, как это сделала в свое время Татьяна, —
с той разницей,
что Татьяна венчалась, а Федосья ушла в раскольничью семью сводом.
—
Что уж, матушка, убиваться-то без пути, — утешала замужняя дочь Анна. — Наше
с тобой дело бабье. Много ли
с бабы возьмешь? А пусть мужики отвечают…
Прокопий, по обыкновению, больше отмалчивался. У него всегда выходило как-то так,
что и да и нет. Это поведение взорвало Яшу.
Что, в самом-то деле, за все про все отдувайся он один, а сами, чуть
что, — и в кусты. Он напал на зятя
с особенной энергией.
Дорога в Тайболу проходила Низами, так
что Яше пришлось ехать мимо избушки Мыльникова, стоявшей на тракту, как называли дорогу в город. Было еще раннее утро, но Мыльников стоял за воротами и смотрел, как ехал Яша. Это был среднего роста мужик
с растрепанными волосами, клочковатой рыжей бороденкой и какими-то «ядовитыми» глазами. Яша не любил встречаться
с зятем, который обыкновенно поднимал его на смех, но теперь неловко было проехать мимо.
— Хо-хо!.. Нашел дураков… Девка — мак, так ее кержаки и отпустили. Да и тебе не обмозговать этого самого дела… да. Вон у меня дерево стоеросовое растет, Окся;
с руками бы и ногами отдал куда-нибудь на мясо — да никто не берет. А вы плачете,
что Феня своим умом устроилась…
— Да это бог бы
с ней,
что убегом, Тарас Матвеич, а вот вера-то ихняя стариковская…
Дорога здесь была бойкая, по ней в город и из города шли и ехали «без утыху», а теперь в особенности, потому
что зимний путь был на исходе, и в город без конца тянулись транспорты
с дровами, сеном и разным деревенским продуктом.
— Бог не без милости, Яша, — утешал Кишкин. — Уж такое их девичье положенье: сколь девку ни корми, а все чужая… Вот
что, други, надо мне
с вами переговорить по тайности: большое есть дело. Я тоже до Тайболы, а оттуда домой и к тебе, Тарас, по пути заверну.
— Медведица… — проговорил Мыльников, указывая глазами на дверь, в которую вышла старуха. — Погоди, вот я разговорюсь
с ней по-настоящему… Такого холоду напущу,
что не обрадуется.
— Вот
что, Феня, — заговорил Яша, — сегодня родитель
с Фотьянки выворотится, и всем нам из-за тебя без смерти смерть… Вот какая оказия, сестрица любезная. Мамушка слезьми изошла… Наказала кланяться.
—
Что же, ну, пусть родитель выворачивается
с Фотьянки… — рассуждал он, делая соответствующий жест. — Ну выворотится, я ему напрямки и отрежу: так и так, был у Кожиных, видел сестрицу Федосью Родивоновну и всякое протчее… А там хоть на части режь…
Когда гости нагрузились в достаточной мере, баушка Маремьяна выпроводила их довольно бесцеремонно.
Что же, будет, посидели, выпили — надо и честь знать, да и дома ждут. Яша
с трудом уселся в седло, а Мыльников занес уже половину своего пьяного тела на лошадиный круп, но вернулся, отвел в сторону Акинфия Назарыча и таинственно проговорил...
— Нету ведь Яши-то, — шепотом сообщила ему Устинья Марковна. —
С самого утра уехал…
Что ему делать-то в Тайболе столько время?.. Думаю, не завернул ли Яша в кабак к Ермошке…
За убегом Фени
с Марьей точно
что сделалось, и она постоянно приставала к матери,
чего раньше и в помине не было.
— Достаточно по твоему великому уму… И Шишка дурак,
что с таким худым решетом, как ты, связывается!..
— Ты это
что за модель выдумал… а?! — грозно встретил Родион Потапыч непокорное детище. — Кто в дому хозяин?.. Какие ты слова сейчас выражал отцу?
С кем связался-то?.. Ну,
чего березовым пнем уставился?
— Какой тебе выдел, полоумная башка?.. Выгоню на улицу в
чем мать родила, вот и выдел тебе. По миру пойдешь
с ребятами…
— А уж
что Бог даст… Получше нас
с тобой, может,
с сумой в другой раз ходят. А
что касаемо выдела, так уж как волостные старички рассудят, так тому и быть.
—
Что же, этого нужно ждать: на Спасо-Колчеданской шахте красик пошел, значит и вода близко… Помнишь, как Шишкаревскую шахту опустили? Ну и
с этой то же будет…
— Вот
что, дедушка, снимай шубу да пойдем чай пить, — заговорил Карачунский. — Мне тоже необходимо
с тобой поговорить.
— Расскажи сначала, дедушка,
что у тебя
с сыном выпало, — заговорил Карачунский, стараясь смягчить давешний неуместный хохот. —
Чем он тебя обидел?
— Да ты
что так о чужом добре плачешься, дедушка? — в шутливом тоне заговорил Карачунский, ласково хлопая Родиона Потапыча по плечу. — У казны еще много останется от нас
с тобой…
Да ежели бы они узнали,
что теперь замышляют
с Кедровской дачей, — косточки бы ихние в могилках перевернулись.
Но главная сила промыслов заключалась в том,
что в них было заперто рабочее промысловое население
с лишком в десять тысяч человек, именно сам Балчуговский завод и Фотьянка.
Полное безземелье отдавало рабочих в бесконтрольное распоряжение компании — она могла делать
с ними,
что хотела, тем более
что все население рядом поколений выросло специально на золотом деле, а это клало на всех неизгладимую печать.
Правда,
что население давно вело упорную тяжбу
с компанией из-за земли, посылало жалобы во все щели и дыры административной машины, подавало прошения, засылало ходоков, но шел год за годом, а решения на землю не выходило.
А недоимки росли
с каждым годом все больше, потому
что народ бедствовал серьезно, хотя и привык уже давно ко всяким бедствиям.
Даже сам Родион Потапыч не понимал своего главного начальника и если относился к нему
с уважением, то исключительно только по традиции, потому
что не мог не уважать начальства.
Это молодое горе было так искренне, а заплаканные девичьи глаза смотрели на Карачунского
с такой умоляющей наивностью,
что он не выдержал и проговорил...
Но
что поделаешь, когда и тут приходилось только сводить концы
с концами, потому
что компания требовала только дивидендов и больше ничего знать не хотела, да и главная сила Балчуговских промыслов заключалась не в жильном золоте, а в россыпном.
— Вот
что, Родион Потапыч, — заговорил Карачунский после длинной паузы. — Я посылал за Кожиным… Он был сегодня у меня вместе
с женой и согласен помириться, то есть просить прощения.
— Ну,
что у вас тут случилось? — строго спрашивала баушка Лукерья. — Эй, Устинья Марковна, перестань хныкать… Экая беда стряслась
с Феней, и девушка была, кажись, не замути воды.
Что же, грех-то не по лесу ходит, а по людям.
С появлением баушки Лукерьи все в доме сразу повеселели и только ждали, когда вернется грозный тятенька. Устинья Марковна боялась, как бы он не проехал ночевать на Фотьянку, но Прокопию по дороге кто-то сказал,
что старика видели на золотой фабрике. Родион Потапыч пришел домой только в сумерки. Когда его в дверях встретила баушка Лукерья, старик все понял.
— И тоже тебе нечем похвалиться-то: взял бы и помог той же Татьяне. Баба из последних сил выбилась, а ты свою гордость тешишь. Да
что тут толковать
с тобой!.. Эй, Прокопий, ступай к отцу Акакию и веди его сюда, да чтобы крест
с собой захватил: разрешительную молитву надо сказать и отчитать проклятие-то. Будет Господа гневить… Со своими грехами замаялись, не то
что других проклинать.
— И любезное дело, — согласилась баушка, подмигивая Устинье Марковне. — Одной-то мне, пожалуй, и опасливо по нонешнему времю ездить, а сегодня еще воскресенье… Пируют у вас на Балчуговском, страсть пируют. Восетта еду я также на вершной, а навстречу мне ваши балчуговские парни идут. Совсем молодые, а пьяненькие… Увидали меня, озорники, и давай галиться: «Тпру, баушка!..» Ну, я их нагайкой, а они меня обозвали
что ни есть хуже, да еще
с седла хотели стащить…