Неточные совпадения
Когда и
за что попал он на каторгу — никто
не знал, а сам старик
не любил разговаривать о прошлом, как и другие старики-каторжане.
Была еще одна дочь, самая старшая, Татьяна, которая в счет
не клалась, потому
что ушла замуж убегом
за строгаля в Низах, по фамилии Мыльникова.
— Дураки вы все, вот
что… Небось, прижали хвосты, а я вот нисколько
не боюсь родителя… На волос
не боюсь и все приму на себя. И Федосьино дело тоже надо рассудить: один жених
не жених, другой жених
не жених, — ну и
не стерпела девка. По человечеству надо рассудить… Вон Марья из-за родителя в перестарки попала, а Феня это и обмозговала: живой человек о живом и думает. Так прямо и объясню родителю… Мне
что, я его вот на эстолько
не боюсь!..
Дорога в Тайболу проходила Низами, так
что Яше пришлось ехать мимо избушки Мыльникова, стоявшей на тракту, как называли дорогу в город. Было еще раннее утро, но Мыльников стоял
за воротами и смотрел, как ехал Яша. Это был среднего роста мужик с растрепанными волосами, клочковатой рыжей бороденкой и какими-то «ядовитыми» глазами. Яша
не любил встречаться с зятем, который обыкновенно поднимал его на смех, но теперь неловко было проехать мимо.
—
Чему быть, того
не миновать! — весело ответил Акинфий Назарыч. — Ну пошумит старик, покажет пыль — и весь тут…
Не всякое лыко в строку. Мало ли наши кержанки
за православных убегом идут? Тут, брат, силой ничего
не поделаешь.
Не те времена, Яков Родионыч. Рассудите вы сами…
За убегом Фени с Марьей точно
что сделалось, и она постоянно приставала к матери,
чего раньше и в помине
не было.
Устинья Марковна так и замерла на месте. Она всего ожидала от рассерженного мужа, но только
не проклятия. В первую минуту она даже
не сообразила,
что случилось, а когда Родион Потапыч надел шубу и пошел из избы, бросилась
за ним.
Правда,
что население давно вело упорную тяжбу с компанией из-за земли, посылало жалобы во все щели и дыры административной машины, подавало прошения, засылало ходоков, но шел год
за годом, а решения на землю
не выходило.
— Вот
что я тебе скажу, Родион Потапыч, — заговорила старуха серьезно, — я к тебе
за делом… Ты это
что надумал-то?
Не похвалю твою Феню, а тебя-то вдвое. Девичья-то совесть известная: до порога, а ты с
чего проклинать вздумал?.. Ну пожурил, постращал, отвел душу — и довольно…
Отец Акакий уже знал, в
чем дело, и опять
не знал,
что посоветовать. Конечно, воротить Феню можно, но к
чему это поведет: сегодня воротили, а завтра она убежит.
Не лучше ли пока ее оставить и подействовать на мужа: может, он перейдет из-за жены в православие.
—
Не девушкой я
за тебя выходила замуж… — шептали побелевшие губы. — Нет моей в том вины, а забыть
не могла.
Чем ты ко мне ласковее, тем мне страшнее. Молчу, а у самой сердце кровью обливается.
Было это так давно,
что и сам Мина уже
не мог хорошенько припомнить,
за что убил.
Дальше в избушке поднялся такой шум,
что никто и ничего
не мог разобрать. Окся успела слетать
за второй четвертью и на закуску принесла соленого максуна. Пока другие пили водку, она успела стащить половину рыбы и разделила братьям и матери, сидевшим в холодных сенях.
Баушка Лукерья
не задерживала гостя, потому
что догадалась,
чего он боится, именно встречи с Петром Васильичем и Кишкиным. Она проводила его
за ворота.
Ровно через неделю Кожин разыскал, где была спрятана Феня, и верхом приехал в Фотьянку. Сначала, для отвода глаз, он завернул в кабак, будто собирается золото искать в Кедровской даче. Поговорил он кое с кем из мужиков, а потом послал
за Петром Васильичем. Тот
не заставил себя ждать и, как увидел Кожина, сразу смекнул, в
чем дело. Чтобы
не выдать себя, Петр Васильич с час ломал комедию и сговаривался с Кожиным о золоте.
У Кожина захолонуло на душе: он
не ожидал,
что все обойдется так просто. Пока баушка Лукерья ходила в заднюю избу
за Феней, прошла целая вечность. Петр Васильич стоял неподвижно у печи, а Кожин сидел на лавке, низко опустив голову. Когда скрипнула дверь, он весь вздрогнул. Феня остановилась в дверях и
не шла дальше.
—
Не о
чем, видно, нам разговаривать-то, — решил он, прощаясь. — Пропадай голова ни
за грош ни
за копеечку!
Окся неожиданно захохотала прямо в лицо Кишкину, а когда он замахнулся на нее, так толкнула его в грудь,
что старик кубарем полетел на траву. Петр Васильич зажал рот, чтобы
не расхохотаться во все горло, но в этот момент
за его спиной раздался громкий смех. Он оглянулся и остолбенел:
за ним стоял Ястребов и хохотал, схватившись руками
за живот.
— Было бы
что скупать, — отъедается Ястребов, который в карман
за словом
не лазил. — Вашего-то золота кот наплакал… А вот мое золото будет оглядываться на вас. Тот же Кишкин скупать будет от моих старателей… Так ведь, Андрон Евстратыч? Ты ведь еще при казне набил руку…
— Да ты послушай дальше-то! — спорил Мыльников. — Следователь-то прямо
за горло… «Вы, Тарас Мыльников, состояли шорником на промыслах и должны знать,
что жалованье выписывалось пятерым шорникам, а в получении расписывались вы один?» — «
Не подвержен я этому, ваше высокородие, потому как я неграмотный, а кресты ставил — это было…» И пошел пытать, и пошел мотать, и пошел вертеть, а у меня поджилки трясутся.
Не помню, как я и ушел от него, да прямо сюда и стриганул… Как олень летел!
Кривушок кончил скорее,
чем предполагал. Его нашли мертвым около кабака. Денег при Кривушке
не оказалось, и молва приписала его ограбление Фролке. Вообще все дело так и осталось темным. Кривушка похоронили, а его жилку взяла
за себя компания и поставила здесь шахту Рублиху.
Место слияния Меледы и Балчуговки было низкое и болотистое, едва тронутое чахлым болотным леском. Родион Потапыч с презрением смотрел на эту «чертову яму», сравнивая про себя красивый Ульянов кряж. Да и россыпное золото совсем
не то
что жильное. Первое он
не считал почему-то и
за золото, потому
что добыча его
не представляла собой ничего грандиозного и рискованного, а жильное золото надо умеючи взять, да
не всякому оно дается в руки.
Как ни был вымуштрован Родион Потапыч относительно всяческого уважения ко всяческому начальству, но поведение Оникова задело его
за живое: он чувствовал,
что молодой инженер
не верит в эту жилу и
не сочувствует затеянной работе.
— Пали и до нас слухи, как она огребает деньги-то, — завистливо говорила Марья, испытующе глядя на сестру. — Тоже, подумаешь, счастье людям… Мы вон
за богатых слывем, а в другой раз гроша расколотого в дому нет. Тятенька-то
не расщедрится… В обрез купит всего сам, а денег ни-ни. Так бьемся, так бьемся… Иголки
не на
что купить.
Сестры расстались благодаря этому разговору довольно холодно. У Фени все-таки возникло какое-то недоверие к баушке Лукерье, и она стала замечать
за ней многое,
чего раньше
не замечала, точно совсем другая стала баушка. И даже из лица похудела.
— Послушайте, Федосья Родионовна, вы так похорошели
за последнее время,
что я даже
не узнал вас с первого взгляда.
— Сапоги со скрипом завел, пуховую шляпу — так петухом и расхаживает. Я как-то была, так он на меня, мамынька, и глядеть
не хочет. А с баушкой Лукерьей у них из-за денег дело до драки доходит: та себе тянет, а Петр Васильич себе. Фенька, конечно, круглая дура, потому
что все им отдает…
Последнее появление Яши сопровождалось большой неприятностью. Забунтовала, к общему удивлению, безответная Анна. Она заметила,
что Яша уже
не в первый раз все о чем-то шептался с Прокопием, и заподозрила его в дурных замыслах: как раз сомустит смирного мужика и уведет
за собой в лес. Долго ли до греха? И то весь народ точно белены объелся…
Он с необходимыми предосторожностями добывал из-за пазухи свои весы, завернутые в платок, и принимался весить принесенное золото, причем
не упускал случая обмануть, потому
что весы были «с привесом».
— Нет… Я про одного человека, который
не знает, куда ему с деньгами деваться, а пришел старый приятель, попросил денег на дело, так нет. Ведь
не дал… А школьниками вместе учились, на одной парте сидели. А дельце-то какое: повернее в десять раз,
чем жилка у Тараса. Одним словом, богачество… Уж я это самое дело вот как знаю, потому как еще
за казной набил руку на промыслах. Сотню тысяч можно зашибить, ежели с умом…
— Только товар портишь, шваль! — ругался Петр Васильич. —
Что добыл, то и стравил конпании ни
за грош… По полтора рубля
за золотник получаешь. Ах, дурак Мыльников… Руки бы тебе по локоть отрубить… утопить… дурак, дурак! Нашел жилку и молчал бы, а то растворил хайло: «Жилку обыскал!» Да
не дурак ли?.. Язык тебе, подлому, отрезать…
Так Анна и ушла ни с
чем для первого раза, потому
что муж был
не один и малодушно прятался
за других. Оставалось выжидать случая, чтобы поймать его с глазу на глаз и тогда рассчитаться
за все.
За Кишкиным уже следили. Матюшка первый заподозрил,
что дело нечистое, когда Кишкин прикинулся больным и бросил шурфовку. Потом он припомнил,
что Кишкин выплеснул пробу в шурф и
не велел бить следующих шурфов по порядку. Вообще все поведение Кишкина показалось ему самым подозрительным. Встретившись в кабаке Фролки с Петром Васильичем, Матюшка спросил про Кишкина, где он ночует сегодня. Слово
за слово — разговорились. Петр Васильич носом чуял, где неладно, и прильнул к Матюшке, как пластырь.
Когда баушка Лукерья получила от Марьи целую пригоршню серебра, то
не знала,
что и подумать, а девушка нарочно отдала деньги при Кишкине, лукаво ухмыляясь: «Вот-де тебе и твоя приманка, старый черт». Кое-как сообразила старуха, в
чем дело, и только плюнула. Она вообще следила
за поведением Кишкина, особенно
за тем, как он тратил деньги, точно это были ее собственные капиталы.
От всего богатства Мыльникова остались одни новые ворота да сотни три бревен, которые подрядчик увез к себе, потому
что за них
не было заплачено.
— Видал я господ всяких, Степан Романыч, а все-таки
не пойму их никак…
Не к тебе речь говорится, а вообще. Прежнее время взять, когда мужики
за господами жили, — правильные были господа, настоящие: зверь так зверь, во всю меру, добрый так добрый, лакомый так лакомый. А все-таки
не понимал я, как это всякую совесть в себе загасить… Про нынешних и говорить нечего: он и зла-то
не может сделать, засилья нет, а так, одно званье
что барин.
— Мало ли
что зря люди болтают, — успокаивала Марья. —
За терпенье Оксе-то Бог судьбу послал, а ты оставь ее.
Не ровен час, Матюшка-то и бока наломает.
Семеныч чувствовал себя настоящим хозяином и угощал с подобающим радушием. Мыльников быстро опьянел — он давно
не пил, и водка быстро свалила его с ног.
За ним последовал и Семеныч, непривычный к водке вообще. Петр Васильич пил меньше других и чувствовал себя прекрасно. Он все время молчал и только поглядывал на Марью, точно
что хотел сказать.
Знали об этом все соседи, женина родня, вся Тайбола, и ни одна душа
не заступилась еще
за несчастную бабу, потому
что между мужем и женой один Бог судья.
Когда Кожин ушел в избу
за второй бутылкой, Мыльников
не утерпел и побежал посмотреть,
что делается в подклети, устроенной под задней избой.
Положим, он своих денег никому
не показывал, но все знали досконально,
что Петр Васильич отсчитал четыре сотенных билета
за выкраденное Оксей золото.
Скоро все дело разъяснилось. Петр Васильич набрал у старателей в кредит золота фунтов восемь да прибавил своего около двух фунтов и хотел продать его
за настоящую цену помимо Ястребова. Он давно задумал эту операцию, которая дала бы ему прибыли около двух тысяч. Но в городе все скупщики отказались покупать у него все золото, потому
что не хотели ссориться с Ястребовым: у них рука руку мыла. Тогда Петр Васильич сунулся к Ермошке.
—
Не отдаст он тебе, жила собачья. Вот попомни мое слово… Как он меня срамил-то восетта, мамынька: «Ты, — грит, — с уздой-то
за чужим золотом
не ходи…» Ведь это
что же такое? Ястребов вон сидит в остроге, так и меня в пристяжки к нему запречь можно эк-то.
Дело было совсем
не в том,
что он ссорился с матерью, —
за это много-много поворчали бы старики.
С Кишкиным действительно случилась большая перемена. Первое время своего богатства он ходил в своем старом рваном пальто и ни
за что не хотел менять на новое. Знакомые даже стыдили его. А потом вдруг поехал в город и вернулся оттуда щеголем, во всем новом, и первым делом к баушке Лукерье.
— Ишь
чего захотел, старый пес… Да
за такие слова я тебя и в дом к себе пущать
не буду. Охальничать-то
не пристало тебе…
На Сиротке догадывались,
что с Петром Васильичем опять что-то вышло, и решили,
что или он попался с краденым золотом, или его вздули старатели
за провес. С такими-то делами все равно головы
не сносить. Впрочем, Матюшке было
не до мудреного гостя: дела на Сиротке шли хуже и хуже, а Оксины деньги таяли в кармане как снег…
—
За волосы тебя никто
не тащил! Свои глаза были… Да ты
что пристал-то ко мне, смола? Своего ума к чужой коже
не пришьешь… Кабы у тебя ум…
что я тебе наказывал-то, оболтусу? Сам знаешь,
что мне на Богоданку дорога заказана…
— Ну, раньше смерти
не помрешь. Только
не надо оборачиваться в таких делах… Ну, иду я, он
за мной, повернул я в штрек, и он в штрек. В одном месте надо на четвереньках проползти, чтобы в рассечку выйти, — я прополз и слушаю. И он
за мной ползет… Слышно, как по хрящу шуршит и как под ним хрящ-то осыпается. Ну, тут уж, признаться, и я струхнул. Главная причина,
что без покаяния кончился Степан-то Романыч, ну и бродит теперь…
— А ты бы еще больше болтала, глупая!.. Все из-за тебя… Ежели будут спрашивать, так и говори,
что никого
не видала, а наболтала со страху.