Неточные совпадения
Он ночевал на воскресенье дома, а затем в воскресенье же вечером уходил на свой пост, потому что утро понедельника для него было самым боевым временем: нужно было все работы пускать в ход на целую неделю, а рабочие не все
выходили, справляя «узенькое воскресенье»,
как на промыслах называли понедельник.
— И не говори: беда… Объявить не знаем
как, а сегодня
выйдет домой к вечеру. Мамушка уж ездила в Тайболу, да ни с чем выворотилась, а теперь меня заслала… Может, и оборочу Феню.
Мыльников презрительно фыркнул на малодушного Яшу и смело отворил дверь в переднюю избу. Там шел суд. Родион Потапыч сидел по-прежнему на диване, а Устинья Марковна, стоя на коленях, во всех подробностях рассказывала,
как все
вышло. Когда она начинала всхлипывать, старик грозно сдвигал брови и топал на нее ногой. Появление Мыльникова нарушило это супружеское объяснение.
— Что же, мы всегда готовы помириться… — бойко ответил Кожин, встряхивая напомаженными волосами. — Только из этого ничего не
выйдет: Степан Романыч карактерный старик, ни в
какой ступе не утолчешь…
— Глаза бы не глядели, — с грустью отвечал Родион Потапыч, шагая по середине улицы рядом с лошадью. — Охальники… И нет хуже,
как эти понедельники. Глаза бы не глядели,
как работнички-то наши
выйдут завтра на работу…
Как мухи травленые ползают. Рыло опухнет, глаза затекут… тьфу!..
Детей у них не было, и Ермошка мечтал, когда умрет жена, завестись настоящей семьей и имел уже на примете Феню Зыкову. Так рассчитывал Ермошка, но не так
вышло. Когда Ермошка узнал,
как ушла Феня из дому убегом, то развел только руками и проговорил...
— Разве не стало невест? — резонировал Ермошка в тон жене. —
Как помрешь, сорок ден
выйдет, и женюсь…
— Да уж, видно, так… Я зачертил Миляев мыс от самой Каленой горы:
как раз пять верст
вышло,
как по закону для отвода назначено.
Родион Потапыч высчитывал каждый новый вершок углубления и давно определил про себя, в
какой день шахта
выйдет на роковую двадцатую сажень и пересечет жилу.
Из-за этих денег чуть не
вышел целый скандал. Приходил звать к следователю Петр Васильич и видел,
как Карачунский сунул Фене ассигнацию. Когда дверь затворилась, Петр Васильич орлом налетел на Феню.
Баушка Лукерья сама
вышла за ворота и уговорила Кожина ехать домой. Он молча ее выслушал, повернул лошадей и пропал в темноте. Старуха постояла, вздохнула и побрела в избу. Мыльников уже спал
как зарезанный, растянувшись на лавке.
— Вот что я тебе скажу, Родион Потапыч: и чего нам ссориться? Слава богу, всем матушки-земли хватит, а я из своих двадцати пяти сажен не
выйду и вглубь дальше десятой сажени не пойду. Одним словом, по положению,
как все другие прочие народы… Спроси, говорю, Степан-то Романыча!.. Благодетель он…
Когда нельзя было выкидывать землю, он поставил деревянный вороток,
какие делались над всеми старательскими работами, а Окся «
выхаживала» воротом добытую в дудке землю.
— Только ты себя осрамил, Андрошка…
Выйдет тебе решение
как раз после морковкина заговенья. Заварить-то кашу заварил, а ложки не припас… Эх ты, чижиково горе!..
— Ах, пробовал… Ничего не
выходит. Какие-то чужие слова, а настоящего ничего нет… Молитвы во мне настоящей нет, а так корчит всего. Увидите Феню, поклончик ей скажите… скажите,
как Акинфий Назарыч любил ее… ах
как любил,
как любил!.. Еще скажите… Да нет, ничего не нужно. Все равно она не поймет… она… теперь вся скверная… убить ее мало…
Мы должны теперь объяснить,
каким образом шла работа на жилке Мыльникова и в чем она заключалась. Когда деньги
выходили, Мыльников заказывал с вечера своим компаньонам
выходить утром на работу.
— Дурак ты, Тарас, верно тебе говорю… Сдавай в контору половину жилки, а другую мне. По два с полтиной дам за золотник…
Как раз вдвое
выходит супротив компанейской цены. Говорю: дурак… Товар портишь.
Марья
вышла с большой неохотой, а Петр Васильич подвинулся еще ближе к гостю, налил ему еще наливки и завел сладкую речь о глупости Мыльникова, который «портит товар». Когда машинист понял, в
какую сторону гнул свою речь тароватый хозяин, то отрицательно покачал головой. Ничего нельзя поделать. Мыльников, конечно, глуп, а все-таки никого в дудку не пускает: либо сам спускается, либо посылает Оксю.
— Чаю мы с тобой завтра напьемся, — утешал Кишкин притихшего компаньона. — Ужо надо
выйти из балагана-то, а то
как раз угоришь; от сырости всегда угарно бывает.
— Ведь скромница была,
как жила у отца, — рассказывала старуха, — а тут девка из ума вон. Присунулся этот машинист Семеныч, голь перекатная, а она к нему… Стыд девичий позабыла, никого не боится, только и ждет проклятущего машиниста. Замуж, говорит,
выйду за него… Ох, согрешила я с этими девками!..
— Хорошее дело, кабы двадцать лет назад оно
вышло… — ядовито заметил великий делец, прищуривая один глаз. — Досталась кость собаке, когда собака съела все зубы. Да вот еще посмотрим, кто будет расхлебывать твою кашу, Андрон Евстратыч: обнес всех натощак, а
как теперь сытый-то будешь повыше усов есть. Одним словом, в самый раз.
Дело
вышло из-за какого-то пятачка прибавки конным рабочим, жаловавшимся на дороговизну овса, но Оников уперся
как пень и нанял двух посторонних рабочих.
Особенно озлобился Матюшка, которого подзуживал постоянно Петр Васильич, снедаемый ревностью. Матюшка запил с горя и не
выходил из кабака. Там же околачивались Мина Клейменый и старый Турка. Теперь только и было разговоров что о Богоданке. Недавние сотрудники Кишкина припомнили все мельчайшие подробности,
как Кишкин надул их всех,
как надул Ястребова и Кожина и
как надует всякого.
— Эх, Степан Романыч… — заметил старик Зыков, в отчаянии качая головой. — Из лесу
выходят одной дорогой.
Как раз взбеленятся наши старателишки, ежели разнюхают…
В результате
выходило так, что сотрудники Мыльникова довольствовались в чаянии каких-то благ крохами, руководствуясь общим соображением, что свои люди сочтутся. Исключение составлял один Семеныч, которому Мыльников,
как чужому человеку, платил поденщину сполна. Свои подождут, а чужой человек и молча просит,
как голодное брюхо.
Старик вскарабкался на свалку добытого из шахты свежего «пустяка» и долго следил за Карачунским,
как тот
вышел за ограду шахты,
как постоял на одном месте, точно что-то раздумывая, а потом быстро зашагал в молодой лесок по направлению к жилке Мыльникова.
Чего только он не передумал, а
выходило все скверно,
как ни поверни.
На Сиротке догадывались, что с Петром Васильичем опять что-то
вышло, и решили, что или он попался с краденым золотом, или его вздули старатели за провес. С такими-то делами все равно головы не сносить. Впрочем, Матюшке было не до мудреного гостя: дела на Сиротке шли хуже и хуже, а Оксины деньги таяли в кармане
как снег…
Марья плохо помнила,
как ушел Матюшка. У нее сладко кружилась голова, дрожали ноги, опускались руки… Хотела плакать и смеяться, а тут еще свой бабий страх. Вот сейчас она честная мужняя жена, а
выйдет в лес — и пропала… Вспомнив про объятия Матюшки, она сердито отплюнулась. Вот охальник! Потом Марья вдруг расплакалась. Присела к окну, облокотилась и залилась рекой. Семеныч, завернувший вечерком напиться чаю, нашел жену с заплаканным лицом.
Марья поднялась, прислушалась к тяжелому дыханию мужа и тихонько скользнула с постели. Накинув сарафан и старое пальтишко, она
как тень
вышла из горенки, постояла на крылечке, прислушалась и торопливо пошла к лесу.
— Ну, раньше смерти не помрешь. Только не надо оборачиваться в таких делах… Ну, иду я, он за мной, повернул я в штрек, и он в штрек. В одном месте надо на четвереньках проползти, чтобы в рассечку
выйти, — я прополз и слушаю. И он за мной ползет… Слышно,
как по хрящу шуршит и
как под ним хрящ-то осыпается. Ну, тут уж, признаться, и я струхнул. Главная причина, что без покаяния кончился Степан-то Романыч, ну и бродит теперь…
Родион Потапыч только нахмурился, но не двинулся с места. Старуха всполошилась:
как бы еще чего не
вышло. Кишкин вошел в избу совсем веселый. Он ехал с обеда от горного секретаря.