Неточные совпадения
— Кто тебя не
знает, Андрон Евстратыч… Прежде-то шапку ломали перед тобой,
как перед барином. Светленько, говорю, прежде-то жил…
— Да я…
как гвоздь в стену заколотил: вот я
какой человек. А что касаемо казенных работ, Андрон Евстратыч, так будь без сумления: хоша к самому министру веди — все
как на ладонке покажем. Уж это верно… У меня двух слов не бывает. И других сговорю. Кажется, глупый народ, всего боится и своей пользы не понимает, а я всех подобью: и Луженого, и Лучка, и Турку. Ах,
какое ты слово сказал… Вот наш-то змей Родивон
узнает, то-то на стену полезет.
Когда и за что попал он на каторгу — никто не
знал, а сам старик не любил разговаривать о прошлом,
как и другие старики-каторжане.
Устинья Марковна так и обомлела: она сразу
узнала голос пьяного Яши… Не успела она опомниться,
как пьяные голоса уже послышались во дворе, а потом грузный топот шарашившихся ног на крыльце.
— Ничего я не
знаю, Степан Романыч… Вот хоша и сейчас взять: я и на шахтах, я и на Фотьянке, а конторское дело опричь меня делается. Работы были такие же и раньше,
как сейчас. Все одно… А потом путал еще меня Кишкин вольными работами в Кедровской даче. Обложат, грит, ваши промысла приисками, будут скупать ваше золото, а запишут в свои книги. Это-то он резонно говорит, Степан Романыч. Греха не оберешься.
Кто такой этот генерал Мансветов, откуда он взялся,
какими путями он вложился в такое громадное дело — едва ли
знал и сам главный управляющий Карачунский.
Затем существовала какая-то подать в пользу казны с добытого пуда, но
какая — этого тоже никто не
знал,
как и генерала Мансветова, никогда не бывавшего на своих промыслах.
Старик не понял и того,
как неприятно было Карачунскому
узнать о затеях и кознях какого-то Кишкина, — в глазах Карачунского это дело было гораздо серьезнее, чем полагал тот же Родион Потапыч.
Не было внешнего давления,
как в казенное время, но «вольные» рабочие со своей волчьей волей не
знали, куда деваться, и шли работать к той же компании на самых невыгодных условиях,
как вообще было обставлено дело: досыта не наешься и с голоду не умрешь.
Детей у них не было, и Ермошка мечтал, когда умрет жена, завестись настоящей семьей и имел уже на примете Феню Зыкову. Так рассчитывал Ермошка, но не так вышло. Когда Ермошка
узнал,
как ушла Феня из дому убегом, то развел только руками и проговорил...
Он
знал свой завод и Фотьянку
как свои пять пальцев: кто захудал из мужиков, кто справился, кто ни шатко ни валко живет.
— Вот дураки-то!.. Дарь, мотри, вон
какой крендель выкидывает Затыкин; я его
знаю, у него в Щепном рынке лавка. Х-ха, конечно, балчуговского золота захотелось отведать… Мотри, Мыльников к нему подходит! Ах, пес, ах, антихрист!.. Охо-хо-хо! То-то дураки эти самые городские… Мыльников-то, Мыльников по первому слову четвертной билет заломил, по роже вижу. Всякую совесть потерял человек…
— Отроду не пивал, не
знаю, чем она и пахнет, а теперь уж поздно начинать… Ну так, своячинушка, направляй ты нашу заблудящую девку,
как тебе бог на душу положит, а там, может, и сочтемся. Что тебе понадобится, то и сделаю. А теперь, значит, прощай…
— Что мы, разве невольники
какие для твоего Родиона-то Потапыча? — выкрикивал Петр Васильич. — Ему хорошо, так и другим тоже надо…
Как собака лежит на сене: сам не ест и другим не дает. Продался конпании и
знать ничего не хочет… Захудал народ вконец, взять хоть нашу Фотьянку, а кто цены-то ставит? У него лишнего гроша никто еще не заработал…
— Уж и не
знаю,
как мне быть… Боязно одному-то. Кабы Матюшка…
Сумма по своему существу ничтожная, но Кишкин
знал по личному опыту,
как трудно достать даже три рубля, когда они нужны до зарезу.
— Да ты послушай дальше-то! — спорил Мыльников. — Следователь-то прямо за горло… «Вы, Тарас Мыльников, состояли шорником на промыслах и должны
знать, что жалованье выписывалось пятерым шорникам, а в получении расписывались вы один?» — «Не подвержен я этому, ваше высокородие, потому
как я неграмотный, а кресты ставил — это было…» И пошел пытать, и пошел мотать, и пошел вертеть, а у меня поджилки трясутся. Не помню,
как я и ушел от него, да прямо сюда и стриганул…
Как олень летел!
—
Какие же новые работы, когда вся россыпь была выработана?.. Старатели, конечно, домывали борта, а
как это ставилось в конторе — мы не обычны
знать, — до конторы я никакого касательства не имел и не имею…
— Ваше благородие, Родион Потапыч, то есть главный штейгер Зыков, должен
знать,
как списывались работы в Выломках. От него шли дневные рапортички.
—
Знаю ведь я,
как вы живете. Сладкого не много.
— Погоди, зять, устроимся, — утешал Яша покровительственным тоном. — Дай срок, утвердимся… Только бы одинова дыхнуть. А на баб ты не гляди: известно, бабы. Они, брат, нашему брату в том роде,
как лошади железные путы…
Знаю по себе, Проня… А в лесу-то мы с тобой зажили бы припеваючи… Надоела, поди, фабрика-то?
— А ежели она у меня с ума нейдет?..
Как живая стоит… Не могу я позабыть ее, а жену не люблю. Мамынька женила меня, не своей волей… Чужая мне жена. Видеть ее не могу… День и ночь думаю о Фене.
Какой я теперь человек стал: в яму бросить — вся мне цена.
Как я
узнал, что она ушла к Карачунскому, — у меня свет из глаз вон. Ничего не понимаю… Запряг долгушку, бросился сюда, еду мимо господского дома, а она в окно смотрит. Что тут со мной было — и не помню, а вот, спасибо, Тарас меня из кабака вытащил.
— А что Родион-то Потапыч скажет, когда
узнает? — повторяла Устинья Марковна. — Лучше уж Фене оставаться было в Тайболе: хоть не настоящая, а все же
как будто и жена. А теперь на улицу глаза нельзя будет показать… У всех на виду наше-то горе!
— И увезу, а ты мне сруководствуй деляночку на Краюхином увале, — просил в свою очередь Мыльников. — Кедровскую-то дачу бросил я, Фенюшка… Ну ее к черту! И конпания у нас была: пришей хвост кобыле. Все врозь, а главный заводчик Петр Васильич. Такая кривая ерахта!.. С Ястребовым снюхался и золото для него скупает… Да ведь ты
знаешь, чего я тебе-то рассказываю. А ты деляночку-то приспособь… В некоторое время пригожусь, Фенюшка. Без меня,
как без поганого ведра, не обойдешься…
— Эй ты, галман, отворяй дверь! — вслух обратился Мыльников к появившемуся лакею Ганьке. — Без очков-то не
узнал Тараса Мыльникова?.. Я вас всех научу,
как на свете жить!
— Ну, твое дело табак, Акинфий Назарыч, — объявил он Кожину с приличной торжественностью. — Совсем ведь Феня-то оболоклась было, да тот змей-то не пустил…
Как уцепился в нее, ну, известно, женское дело.
Знаешь, что я придумал: надо беспременно на Фотьянку гнать, к баушке Лукерье; без баушки Лукерьи невозможно…
Опохмелившись, Мыльников соврал еще что-то и отправился в кабак к Фролке, чтобы послушать, о чем народ галдит. У кабака всегда народ сбивался в кучу, и все новости собирались здесь,
как в узле. Когда Мыльников уже подходил к кабаку, его чуть не сшибла с ног бойко катившаяся телега. Он хотел обругаться, но оглянулся и
узнал любезную сестрицу Марью Родионовну.
—
Как же ты, милая, не пойдешь, ежели тебе сказано? — разъяснял он Оксе. — Надо и честь
знать…
— Ну-ну, без тебя
знаю, — успокоил его Кишкин. — Только вот тебе мой сказ, Петр Васильич… Видал,
как рыбу бреднем ловят: большая щука уйдет, а маленькая рыбешка вся тут и осталась. Так и твое дело… Ястребов-то выкрутится: у него семьдесят семь ходов с ходом, а ты влопаешься со своими весами
как кур во щи.
Его уже
знали на промыслах, и в большинстве случаев ему стоило только показаться где-нибудь поблизости,
как слетались сейчас же хищники.
— А вот это самое и помешал, — не унимался Петр Васильич. — Терпеть его ненавижу… Чем я
знаю,
какими он делами у меня в избе занимается, а потом с судом не расхлебаешься. Тоже можем свое понятие иметь…
Но стоило выпить Никитушке один стаканчик водки,
как он делался совершенно другим человеком — пел песни, плясал, рассказывал все подробности своего заплечного мастерства и вообще разыгрывал кабацкого дурачка. Все
знали эту слабость Никитушки и по праздникам делали из нее род спорта.
Положим, все
знали, что Окся — родная внучка Родиону Потапычу и что в пребывании ее здесь нет ничего зазорного, но все-таки вдруг баба на шахте, —
какое уж тут золото.
— Нет… Я про одного человека, который не
знает, куда ему с деньгами деваться, а пришел старый приятель, попросил денег на дело, так нет. Ведь не дал… А школьниками вместе учились, на одной парте сидели. А дельце-то
какое: повернее в десять раз, чем жилка у Тараса. Одним словом, богачество… Уж я это самое дело вот
как знаю, потому
как еще за казной набил руку на промыслах. Сотню тысяч можно зашибить, ежели с умом…
Нужно было ехать через Балчуговский завод; Кишкин повернул лошадь объездом, чтобы оставить в стороне господский дом. У старика кружилась голова от неожиданного счастья, точно эти пятьсот рублей свалились к нему с неба. Он так верил теперь в свое дело, точно оно уже было совершившимся фактом. А главное,
как приметы-то все сошлись: оба несчастные, оба не
знают, куда голову приклонить. Да тут золото само полезет. И
как это раньше ему Кожин не пришел на ум?.. Ну, да все к лучшему. Оставалось уломать Ястребова.
Карачунский
знал, что Феня уйдет от него сейчас же,
как только заметит, что она лишняя в этом доме.
Марья терпеливо выслушала ворчанье и попреки старухи, а сама думала только одно:
как это баушка не поймет, что если молодые девки выскакивают замуж без хлопот, так ей надо самой позаботиться о своей голове. Не на кого больше-то надеяться… Голова у Марьи так и кружилась, даже дух захватывало. Не из важных женихов машинист Семеныч, а все-таки мужчина… Хорошо баушке Лукерье теперь бобы-то разводить, когда свой век изжила… Тятенька Родион Потапыч такой же: только про себя и
знают.
— Ох, умно, Андрон Евстратыч! Столь-то ты хитер и дошл, что никому и не догадаться… В настоящие руки попало. Только ты смотри не болтай до поры до времени… Теперь ты сослался на немочь, а потом вдруг… Нет, ты лучше так сделай: никому ни слова, будто и сам не
знаешь, — чтобы Кожин после не вступался… Старателишки тоже могут к тебе привязаться. Ноне вон
какой народ пошел… Умен, умен, нечего сказать: к рукам и золото.
И Кишкин, и баушка Лукерья, и Матюшка, и Петр Васильич
знали только про себя, а между тем загалдела вся Фотьянка,
как один человек, точно пчелиный улей, по которому ударили палкой.
Когда баушка Лукерья получила от Марьи целую пригоршню серебра, то не
знала, что и подумать, а девушка нарочно отдала деньги при Кишкине, лукаво ухмыляясь: «Вот-де тебе и твоя приманка, старый черт». Кое-как сообразила старуха, в чем дело, и только плюнула. Она вообще следила за поведением Кишкина, особенно за тем,
как он тратил деньги, точно это были ее собственные капиталы.
Карачунский
узнал его и почувствовал,
как по спине пробежала холодная струйка.
— Не бойся, не трону, — ответил Кожин, выпрямляясь в седле. — Степан Романыч, а я с Фотьянки… Ездил к подлецу Кишкину: на мои деньги открыл россыпь, а теперь и
знать не хочет. Это
как же?..
Промысловые служащие, конечно,
знали о всем происходившем и смотрели на Карачунского
как на обреченного человека.
— Грабить меня пришли?! — орал Кишкин. — Петр Васильич, побойся ты Бога, ежели людей не стыдишься…
Знаю я, по
каким делам ты с уздой шляешься по промыслам!..
— Себя соблюдаешь, — решил Петр Васильич. — А Шишка, вот погляди, сбрендит… Он теперь отдохнул и первое дело за бабой погонится, потому
как хоша и не настоящий барин, а повадку-то эту
знает.
—
Как посадили его на телегу, сейчас он снял шапку и на четыре стороны поклонился, — рассказывал Мыльников. — Тоже
знает порядок… Ну, меня увидал и крикнул: «Федосье Родивоновне скажи поклончик!» Так, помутился он разумом… не от ума…
Матюшке, впрочем, было с полгоря прохлаждаться, потому что все
знали,
какие у него деньги запрятаны в кожаном кисете, висевшем на шее.
— А Ганька на что? Он грамотный и все разнесет по книгам… Мне уж надоело на Ястребова работать: он на моей шкуре выезжает. Будет, насосался… А Кишкин задарма отдает сейчас Сиротку, потому
как она ему совсем не к рукам. Понял?.. Лучше всего в аренду взять. Платить ему двухгривенный с золотника. На оборот денег добудем, и все
как по маслу пойдет. Уж я вот
как теперь все это дело
знаю: наскрозь его прошел. Вся Кедровская дача у меня
как на ладонке…
Все
знали, что Оников «терпеть ненавидел» Рублиху и что он ее закроет, но все-таки интересно было,
как все это случится и что будет с Родионом Потапычем.
Баушка Лукерья в каких-нибудь два года так состарилась, что ее
узнать было нельзя: поседела, сгорбилась и пожелтела,
как осенний лист.