Дошли слухи о зверстве Кожина
до Фени и ужасно ее огорчали. В первую минуту она сама хотела к нему ехать и усовестить, но сама была «на тех порах» и стыдилась показаться на улицу. Ее вывел из затруднения Мыльников, который теперь завертывал пожаловаться на свою судьбу.
Неточные совпадения
— Что же я, братец Яков Родивоныч… — прошептала
Феня со слезами на глазах. — Один мой грех и тот на виду, а там уж как батюшка рассудит… Муж за меня ответит, Акинфий Назарыч. Жаль мне матушку
до смерти…
Карачунский проводил старика
до передней, и там Родион Потапыч поведал свое домашнее горе относительно сбежавшей
Фени.
— Вот что я тебе скажу, Родион Потапыч, — заговорила старуха серьезно, — я к тебе за делом… Ты это что надумал-то? Не похвалю твою
Феню, а тебя-то вдвое. Девичья-то совесть известная:
до порога, а ты с чего проклинать вздумал?.. Ну пожурил, постращал, отвел душу — и довольно…
Карачунский приехал раньше, чем следовало, и ему действительно приходилось подождать. Отворив дверь в заднюю избу, он на дороге столкнулся с
Феней и даже как будто смутился,
до того это было неожиданно.
Феня тоже потупилась и вся вспыхнула.
— Нет так!.. — ответил Кожин. — Известно, какие горничные у Карачунского… Днем горничная, а ночью сударка. А кто ее довел
до этого? Вы довели… вы!..
Феня, моя голубка… родная… Что ты сделала над собой?..
— Да ведь ты женился, сказывают, Акинфий Назарыч? Какое тебе дело
до нашей
Фени?.. Ты сам по себе, она сама по себе.
— Этакие бесстыжие глаза… — подивилась на него старуха, качая головой. — То-то путаник-мужичонка!.. И сон у них у всех один: Окся-то так же дрыхнет, как колода. Присунулась
до места и спит… Ох, согрешила я! Не нажить, видно, мне другой-то
Фени… Ах, грехи, грехи!..
Феня тихо крикнула и едва удержалась на ногах. Она утащила Мыльникова к себе в комнату и заставила рассказать все несколько раз. Господи, да что же это такое? Неужели Акинфий Назарыч мог дойти
до такого зверства?..
Неточные совпадения
И вот вчера только я решился сорвать мою ладонку с шеи, идя от
Фени к Перхотину, а
до той минуты не решался, и только что сорвал, в ту же минуту стал уже окончательный и бесспорный вор, вор и бесчестный человек на всю жизнь.
Наконец дело дошло
до той точки в рассказе, когда он вдруг узнал, что Грушенька его обманула и ушла от Самсонова тотчас же, как он привел ее, тогда как сама сказала, что просидит у старика
до полуночи: «Если я тогда не убил, господа, эту
Феню, то потому только, что мне было некогда», — вырвалось вдруг у него в этом месте рассказа.
Заслышав такой неистовый стук в ворота,
Феня, столь напуганная часа два назад и все еще от волнения и «думы» не решавшаяся лечь спать, была испугана теперь вновь почти
до истерики: ей вообразилось, что стучится опять Дмитрий Федорович (несмотря на то, что сама же видела, как он уехал), потому что стучаться так «дерзко» никто не мог, кроме его.
— То-то;
Феня,
Феня, кофею! — крикнула Грушенька. — Он у меня уж давно кипит, тебя ждет, да пирожков принеси, да чтобы горячих. Нет, постой, Алеша, у меня с этими пирогами сегодня гром вышел. Понесла я их к нему в острог, а он, веришь ли, назад мне их бросил, так и не ел. Один пирог так совсем на пол кинул и растоптал. Я и сказала: «Сторожу оставлю; коли не съешь
до вечера, значит, тебя злость ехидная кормит!» — с тем и ушла. Опять ведь поссорились, веришь тому. Что ни приду, так и поссоримся.
До последней подробности рассказала она ему и весь сегодняшний день, посещение Ракитина и Алеши, как она,
Феня, стояла на сторожах, как барыня поехала и что она прокричала в окошко Алеше поклон ему, Митеньке, и чтобы «вечно помнил, как любила она его часочек».