Неточные совпадения
Кишкин сильно торопился и смешно шагал своими короткими ножками. Зимнее серое утро застало его уже за Балчуговским заводом, на дороге к Фотьянке. Легкий морозец бодрил старческую кровь, а падавший мягкий снежок устилал изъезженную дорогу точно ковром. Быстроту хода много умаляли разносившиеся за зиму валенки, на которые Кишкин несколько
раз поглядывал с презрением и громко говорил
в назидание
самому себе...
Устинья Марковна под строжайшим секретом от мужа
раза два
в год навещала Татьяну, хотя это и
самой ей было
в тягость, потому что плохо жилось непокорной дочери, — муж попался «карахтерный», под пьяную руку совсем буян, да и зашибал он водкой все чаще и чаще.
Старик редко даже улыбался, а как он хохочет — Яша слышал
в первый
раз. Ему вдруг сделалось так страшно, так страшно, как еще никогда не было, а ноги
сами подкашивались. Родион Потапыч смотрел на него и продолжал хохотать. Спрятавшаяся за печь Устинья Марковна торопливо крестилась: трехнулся старик…
— Связала я тебя, Ермолай Семеныч, — говорила она мужу о себе, как говорят о покойниках. —
В самый бы тебе
раз жениться на зыковской Фене… Девка — чистяк. Ох, нейдет моя смертынька…
Азарт носился
в самом воздухе, и Мыльников заговаривал людей во сто
раз умнее себя, как тот же Ермошка, выдавший швали тоже красный билет. Впрочем, Мыльников на другой же день поднял Ермошку на смех
в его собственном заведении.
Оригинальнее всего было то, что Оксю, кормившую своей работой всю семью, походя корили каждым куском хлеба, каждой тряпкой. Особенно изобретателен был
в этом случае
сам Тарас. Он каждый
раз, принимая Оксину работу, непременно тыкал ее прямо
в физиономию чем попало: сапогами, деревянной сапожной колодкой, а то и шилом.
Высадил Кожин жену около церкви, поцеловал ее
в последний
раз и отпустил, а
сам остался дожидаться.
Сам бы хоть
раз в шахту спустился.
— Пали и до нас слухи, как она огребает деньги-то, — завистливо говорила Марья, испытующе глядя на сестру. — Тоже, подумаешь, счастье людям… Мы вон за богатых слывем, а
в другой
раз гроша расколотого
в дому нет. Тятенька-то не расщедрится…
В обрез купит всего
сам, а денег ни-ни. Так бьемся, так бьемся… Иголки не на что купить.
А баушка Лукерья все откладывала серебро и бумажки и смотрела на господ такими жадными глазами, точно хотела их съесть.
Раз, когда к избе подкатил дорожный экипаж главного управляющего и из него вышел
сам Карачунский, старуха ужасно переполошилась, куда ей поместить этого
самого главного барина. Карачунский был вызван свидетелем
в качестве эксперта по делу Кишкина. Обе комнаты передней избы были набиты народом, и Карачунский не знал, где ему сесть.
Она подробно рассказала, как баушка Лукерья выманила ее из Тайболы и увезла сюда, как приезжал несколько
раз Акинфий Назарыч и как она
сама истомилась
в этой неволе.
На этот
раз Мыльников ошибся. Пока он прохлаждался
в кабаке, судьба Окси была решена: ее место заняла
сама любезная сестрица Марья Родионовна.
Зачем шатался на прииски Петр Васильич, никто хорошенько не знал, хотя и догадывались, что он спроста не пойдет время тратить. Не таковский мужик… Особенно недолюбливал его Матюшка, старавшийся
в компании поднять на смех или устроить какую-нибудь каверзу. Петр Васильич относился ко всему свысока, точно дело шло не о нем. Однако он не укрылся от зоркого и опытного взгляда Кишкина.
Раз они сидели и беседовали около огонька
самым мирным образом. Рабочие уже спали
в балагане.
— Нет… Я про одного человека, который не знает, куда ему с деньгами деваться, а пришел старый приятель, попросил денег на дело, так нет. Ведь не дал… А школьниками вместе учились, на одной парте сидели. А дельце-то какое: повернее
в десять
раз, чем жилка у Тараса. Одним словом, богачество… Уж я это
самое дело вот как знаю, потому как еще за казной набил руку на промыслах. Сотню тысяч можно зашибить, ежели с умом…
В следующий
раз Мыльников привез жене бутылку мадеры и коробку сардин, чем окончательно ее сконфузил. Впрочем, мадеру он выпил
сам, а сардинки велел сварить. Одним словом, зачудил мужик…
В заключение Мыльников обошел кругом свою проваленную избенку, даже постучал кулаком
в стены и проговорил...
—
В самый вы
раз мне подойдете, Марья Родионовна… Как на заказ.
Мыльников провел почти целых три месяца
в каком-то чаду, так что это вечное похмелье надоело наконец и ему
самому. Главное, куда ни приди — везде на тебя смотрят как на свой карман. Это,
в конце концов, было просто обидно. Правда, Мыльников успел поругаться по нескольку
раз со своими благоприятелями, но каждое такое недоразумение заканчивалось новой попойкой.
— И как еще напринималась-то!.. — соглашался Мыльников. — Другая бы тринадцать
раз повесилась с таким муженьком, как Тарас Матвеевич… Правду надо говорить. Совсем было измотал я семьишку-то, кабы не жилка… И удивительное это дело, тещенька любезная, как это во мне никакой совести не было. Никого, бывало, не жаль, а
сам в кабаке день-деньской, как управляющий
в конторе.
В другой
раз Ястребов привез с собой
самого Илью Федотыча, ездившего по промыслам для собственного развлечения.
— Да ты-то
разе прокурор?.. Ах, Ермолай, Ермолай… Дыра у тебя, видно, где-нибудь есть
в башке, не иначе я это
самое дело понимаю. Теперь
в свидетели потащат… ха-ха!.. Сестра милосердная ты, Ермошка…
—
В шахте… Заложил четыре патрона, поджег фитиля:
раз ударило, два ударило, три, а четвертого нет. Что такое, думаю, случилось?.. Выждал с минуту и пошел поглядеть. Фитиль-то догорел, почитай, до
самого патрона, да и заглох, ну, я добыл спичку, подпалил его, а он опять гаснет. Ну, я наклонился и начал раздувать, а тут ка-ак чебурахнет… Опомнился я уже наверху, куда меня замертво выволокли.
Сам цел остался, а зубы повредило,
сам их добыл…
— И еще как, дедушка… А перед
самым концом как будто стишала и поманила к себе, чтобы я около нее присел. Ну, я, значит, сел… Взяла она меня за руку, поглядела этак долго-долго на меня и заплакала. «Что ты, — говорю, — Окся: даст Бог, поправишься…» — «Я, — грит, — не о том, Матюшка. А тебя мне жаль…» Вон она какая была, Окся-то. Получше
в десять
раз другого умного понимала…
В другой
раз он спустился
в самую шахту и отыскал Родиона Потапыча
в забое, где он закладывал динамитные патроны для взрыва.
Захватив с собой топор, Родион Потапыч спустился один
в шахту.
В последний
раз он полюбовался открытой жилой, а потом поднялся к штольне. Здесь он прошел к выходу
в Балчуговку и подрубил стойки, то же
самое сделал
в нескольких местах посредине и у
самой шахты, где входила рудная вода. Земля быстро обсыпалась, преграждая путь стекавшей по штольне воде. Кончив эту работу, старик спокойно поднялся наверх и через полчаса вел Матюшку на Фотьянку, чтобы там передать его
в руки правосудия.
Неточные совпадения
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько
раз себе глаза, желая увериться, не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на то, — подумал он
сам в себе, — так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
Запустить так имение, которое могло бы приносить по малой мере пятьдесят тысяч годового доходу!» И, не будучи
в силах удержать справедливого негодования, повторял он: «Решительно скотина!» Не
раз посреди таких прогулок приходило ему на мысль сделаться когда-нибудь
самому, — то есть, разумеется, не теперь, но после, когда обделается главное дело и будут средства
в руках, — сделаться
самому мирным владельцем подобного поместья.
Впрочем, редко случалось, чтобы это было довезено домой; почти
в тот же день спускалось оно все другому, счастливейшему игроку, иногда даже прибавлялась собственная трубка с кисетом и мундштуком, а
в другой
раз и вся четверня со всем: с коляской и кучером, так что
сам хозяин отправлялся
в коротеньком сюртучке или архалуке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем.
Подошедши к бюро, он переглядел их еще
раз и уложил, тоже чрезвычайно осторожно,
в один из ящиков, где, верно, им суждено быть погребенными до тех пор, покамест отец Карп и отец Поликарп, два священника его деревни, не погребут его
самого, к неописанной радости зятя и дочери, а может быть, и капитана, приписавшегося ему
в родню.
Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором
раз — вышел нос, хватила
в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же
самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и
в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.