Неточные совпадения
— Известно, золота в Кедровской даче неочерпаемо, а только ты опять зря болтаешь: кедровское золото мудреное — кругом болота, вода долит, а внизу камень. Надо еще взять кедровское-то золото. Не об этом речь. А
дело такое, что в Кедровскую дачу кинутся промышленники из города и с Балчуговских промыслов народ будут сбивать. Теперь у нас
весь народ как в чашке каша, а тогда и расползутся… Их только помани. Народ отпетый.
— А ведь ты верно, — уныло согласился Зыков. — Потащат наше золото старателишки. Это уж как пить дадут. Ты их только помани… Теперь за ними не уследишь
днем с огнем, а тогда и подавно! Только, я думаю, — прибавил он, — врешь ты
все…
Ревизор приехал, а мы
дно раскопали да старые свалки сверху песочком посыпали — и сошло
все.
— Не нашего ума
дело, вот и
весь сказ, — сурово ответил старик, шагая по размятому грязному снегу. — Без нас найдутся охотники до твоего золота… Ступай к Ермошке.
—
Дело есть… С первого тебя начну. Ежели, например, тебя будут допрашивать, покажешь
все, как работал?
Из кабака Кишкин отправился к Петру Васильичу, который сегодня случился дома. Это был испитой мужик, кривой на один глаз. На сходках он был первый крикун. На Фотьянке у него был лучший дом, единственный новый дом и даже с новыми воротами. Он принял гостя честь честью и
все поглядывал на него своим уцелевшим оком. Когда Кишкин объяснил, что ему было нужно, Петр Васильевич сразу смекнул, в чем
дело.
— Да сделай милость, хоша сейчас к следователю! — повторял он с азартом. —
Все покажу, как было
дело. И
все другие покажут. Я ведь смекаю, для чего тебе это надобно… Ох, смекаю!..
— Ну, что он? Поди, из лица
весь выступил? А? Ведь ему это без смерти смерть. Как другая цепная собака: ни во двор, ни со двора не пущает. Не поглянулось ему? А?.. Еще сродни мне приходится по мамыньке — ну, да мне-то это
все едино. Это уж мамынькино
дело: она с ним дружит. Ха-ха!.. Ах, андел ты мой, Андрон Евстратыч! Пряменько тебе скажу: вдругорядь нашу Фотьянку с праздником делаешь, — впервой, когда россыпь открыл, а теперь — словечком своим озолотил.
Они расстались большими друзьями. Петр Васильич выскочил провожать дорогого гостя на улицу и долго стоял за воротами, — стоял и крестился, охваченный радостным чувством. Что же, в самом-то
деле, достаточно всякого горя та же Фотьянка напринималась: пора и отдохнуть. Одна казенная работа чего стоит, а тут компания насела и
всем дух заперла. Подшибся народ вконец…
Да и
все остальные растерялись.
Дело выходило самое скверное, главное, потому, что вовремя не оповестили старика. А суббота быстро близилась… В пятницу был собран экстренный семейный совет. Зять Прокопий даже не вышел на работу по этому случаю.
Прокопий, по обыкновению, больше отмалчивался. У него всегда выходило как-то так, что и да и нет. Это поведение взорвало Яшу. Что, в самом-то
деле, за
все про
все отдувайся он один, а сами, чуть что, — и в кусты. Он напал на зятя с особенной энергией.
— Дураки вы
все, вот что… Небось, прижали хвосты, а я вот нисколько не боюсь родителя… На волос не боюсь и
все приму на себя. И Федосьино
дело тоже надо рассудить: один жених не жених, другой жених не жених, — ну и не стерпела девка. По человечеству надо рассудить… Вон Марья из-за родителя в перестарки попала, а Феня это и обмозговала: живой человек о живом и думает. Так прямо и объясню родителю… Мне что, я его вот на эстолько не боюсь!..
Напустив на себя храбрости, Яша к вечеру заметно остыл и только почесывал затылок. Он сходил в кабак, потолкался на народе и пришел домой только к ужину. Храбрости оставалось совсем немного, так что и ночь Яша спал очень скверно, и проснулся чуть свет. Устинья Марковна поднималась в доме раньше
всех и видела, как Яша начинает трусить. Роковой
день наступал. Она ничего не говорила, а только тяжело вздыхала. Напившись чаю, Яша объявил...
— Ну, Яшенька, и зададим мы кержакам горячего до слез!.. — хвастливо повторял он, ерзая по лошадиной спине. —
Всю ихнюю стариковскую веру вверх
дном поставим… Уважим в лучшем виде! Хорошо, что ты на меня натакался, Яша, а то одному-то тебе где бы сладить… Э-э, мотри: ведь это наш Шишка пехтурой в город копотит! Он…
— Бог не без милости, Яша, — утешал Кишкин. — Уж такое их девичье положенье: сколь девку ни корми, а
все чужая… Вот что, други, надо мне с вами переговорить по тайности: большое есть
дело. Я тоже до Тайболы, а оттуда домой и к тебе, Тарас, по пути заверну.
«Банный
день» справлялся у Зыковых по старине: прежде, когда не было зятя, первыми шли в баню старики, чтобы воспользоваться самым дорогим первым паром, за стариками шел Яша с женой, а после
всех остальная чадь, то есть девки, которые вообще за людей не считались.
— Ничего я не знаю, Степан Романыч… Вот хоша и сейчас взять: я и на шахтах, я и на Фотьянке, а конторское
дело опричь меня делается. Работы были такие же и раньше, как сейчас.
Все одно… А потом путал еще меня Кишкин вольными работами в Кедровской даче. Обложат, грит, ваши промысла приисками, будут скупать ваше золото, а запишут в свои книги. Это-то он резонно говорит, Степан Романыч. Греха не оберешься.
Карачунский слушал и весело смеялся: его всегда забавлял этот фанатик казенного приискового
дела. Старик
весь был в прошлом, в том жестоком прошлом, когда казенное золото добывалось шпицрутенами. Оников молчал. Немец Штамм нарушил наступившую паузу хладнокровным замечанием...
Полное безземелье отдавало рабочих в бесконтрольное распоряжение компании — она могла делать с ними, что хотела, тем более что
все население рядом поколений выросло специально на золотом
деле, а это клало на
всех неизгладимую печать.
Громадное
дело было доведено горными инженерами от казны до полного расстройства, так что новому управляющему пришлось
всеми способами и средствами замазывать чужие грехи, чтобы не поднимать скандала.
Карачунский в принципе был враг всевозможных репрессий и предпочитал
всему те полумеры, уступки и сделки, которыми только и поддерживалось такое сложное
дело.
Всех рабочих «обращалось» на заводе едва пятьдесят человек в две смены: одна выходила в ночь, другая
днем.
Но
дело в том, что этот штат
все увеличивался, потому что каждый год приезжали из Петербурга новые служащие, которым нужно было создавать место и изобретать занятия.
— Невозможно мне… Гребтится
все, как там у нас на Фотьянке? Петр-то Васильич мой что-то больно ноне стал к водочке припадать. Связался с Мыльниковым да с Кишкиным… Не гожее
дело.
Он присел к столу, облокотился и, положив голову на руку, крепко задумался. Семейные передряги и встреча с баушкой Лукерьей подняли со
дна души
весь накопившийся в ней тяжелый житейский осадок.
Тогда, между прочим, спасся только чудом Кишкин, замешанный в этом
деле: какой-нибудь один час — и он улетел бы в Восточную Сибирь, да еще прошел бы насквозь
всю «зеленую улицу».
Водворение компании сразу подняло
дело, и Родион Потапыч ожил, перенеся на компанейское
дело все свои крепостные симпатии.
Совещания составлявшейся компании не представляли тайны ни для кого, потому что о Мутяшке давно уже говорили как о золотом
дне, и
все мечтали захватить там местечко, как только объявится Кедровская дача свободной.
Но лучше
всех повел
дело Мыльников, который теперь и пропивал дуром полученные деньги.
Все знали, что это пропащий человек и что он даже и не знает приискового
дела, но такова была жажда золота, что верили пустому человеку, сулившему золотые горы.
Кроме
всего этого, к кабаку Ермошки каждый
день подъезжали таинственные кошевки из города. Из такой кошевки вылезал какой-нибудь пробойный городской мещанин или мелкотравчатый купеческий брат и для отвода глаз сначала шел в магазин, а уж потом, будто случайно, заводил разговор с сидевшими у кабака старателями.
Вся семья запряглась в тяжелую работу, а по мере того, как подрастали дети, Тарас стал
все больше и больше отлынивать от
дела, уделяя досуги любезным разговорам в кабаке Ермошки.
Но предстояло важное
дело, которое Мыльников
все откладывал: именно сегодня Мина Клейменый должен был рассказать какую-то мудреную историю про Мутяшку.
— Ну а про свинью-то, дедушка, — напомнил Тарас. — Ты уж нам
все обскажи, как было
дело…
— Вот что, друг милый, — заговорил Петр Васильич, — зачем ты приехал — твое
дело, а только смотри, чтобы тихо и смирно.
Все от матушки будет: допустит тебя или не допустит. Так и знай…
Когда работа была кончена, Кишкин набожно перекрестился: он вылил
всю свою душу,
все, чем наболел в
дни своего захудания.
— Да ты чему радуешься-то, Андрошка? Знаешь поговорку: взвыла собака на свою голову. Так и твое
дело. Ты еще не успел подумать, а я уж
все знаю. Пустой ты человек, и больше ничего.
— Кабак тут не причина, маменька… Подшибся народ вконец, вот из последних и канпанятся по кабакам.
Все одно за конпанией-то пропадом пропадать… И наше
дело взять: какая нам такая печаль до Родиона Потапыча, когда с Ястребова ты в месяц цалковых пятнадцать получишь. Такого случая не скоро дождешься… В другой раз Кедровскую дачу не будем открывать.
Эта история с Оксей сделалась злобой промыслового
дня. Кто ее распустил — так и осталось неизвестным, но об Оксе говорили на
все лады и на Миляевом мысу, и на других разведках. Отчаянные промысловые рабочие рады были случаю и складывали самые невозможные варианты.
— Ах и нехорошо, Андрон Евстратыч!
Все вместе были, а как дошло
дело до богачества — один ты и остался. Ухватил бы свинью, только тебя и видели. Вот какая твоя деликатность, братец ты мой…
А свободных мест по Мутяшке уже не оставалось: в течение каких-нибудь трех
дней все было расхватано по клочкам.
Он должен был вернуться на другой
день и не вернулся. Прошло целых два
дня, а Мыльникова
все нет.
Мыльников явился через три
дня совершенно неожиданно, ночью, когда
все спали. Он напугал Петра Васильича до смерти, когда потащил из балагана его за ногу. Петр Васильич был мужик трусливый и чуть не крикнул караул.
Рублиха послужила яблоком раздора между старыми штейгерами. Каждый стоял на своем, а особенно Родион Потапыч, вложивший в новое
дело всю душу. Это был своего рода фанатизм коренного промыслового человека.
— Ваше высокоблагородие, ничего я в этих
делах не знаю… — заговорил Родион Потапыч и даже ударил себя в грудь. — По злобе обнесен вот этим самым Кишкиным… Мое
дело маленькое, ваше высокоблагородие.
Всю жисть в лесу прожил на промыслах, а что они там в конторе делали — я не известен. Да и давно это было… Ежели бы и знал, так запамятовал.
Уже собранных фактов было совершенно достаточно для громадного
дела, а выступали
все новые подробности.
Самое бойкое
дело выпало на долю богатой избы Петра Васильича, где останавливались
все «господа»: и Ястребов, и следователь.
— Старайся, милушка, и полушалок куплю, — приговаривала хитрая старуха, пользовавшаяся простотой Фени. — Где нам, бабам, взять денег-то!.. Небось любезный сынок Петр Васильич не раскошелится, а
все норовит себе да себе… Наше бабье
дело совсем маленькое.
А баушка Лукерья
все откладывала серебро и бумажки и смотрела на господ такими жадными глазами, точно хотела их съесть. Раз, когда к избе подкатил дорожный экипаж главного управляющего и из него вышел сам Карачунский, старуха ужасно переполошилась, куда ей поместить этого самого главного барина. Карачунский был вызван свидетелем в качестве эксперта по
делу Кишкина. Обе комнаты передней избы были набиты народом, и Карачунский не знал, где ему сесть.
— Сапоги со скрипом завел, пуховую шляпу — так петухом и расхаживает. Я как-то была, так он на меня, мамынька, и глядеть не хочет. А с баушкой Лукерьей у них из-за денег
дело до драки доходит: та себе тянет, а Петр Васильич себе. Фенька, конечно, круглая дура, потому что
все им отдает…