— Бывал он и у нас в казарме… Придет, поглядит и молвит: «Ну, крестницы мои, какое мне от вас уважение следует? Почитайте своего крестного…» Крестным себя звал. Бабенки улещали его и за себя, и за мужиков, когда к наказанию он выезжал в Балчуги. Страшно было на него смотреть на пьяного-то…
— Ну, Ермошкины-то слова как худой забор: всякая собака пролезет… С пьяных глаз через чего-нибудь городил. Да и Дарья-то еще переживет его десять раз… Такие ледащие бабенки живучи.
— Да уж, речистая баба: точно стреляет словами-то. Только и ты, Матюшка, дурак, ежели разобрать: Марья свое толмит, а ты ей свое. Этакому мужику да не обломать бабенки?.. Семеныч-то у машины ходит, а ты ходил бы около Марьи… Поломается для порядку, а потом вся чужая и сделается: известная бабья вера.
Там уже не было мужчин, две стойкие бабёнки уже успели их разогнать, чтобы те не мешали, хотя стойкий запах дыма и перегара в помещении всё ещё держался.
– Они принимают меня за гулящую бабёнку, – шепнула она ему, хохотнув. – Вот забавно!
Там уже не было мужчин, две стойкие бабёнки уже успели их разогнать, чтобы те не мешали, хотя стойкий запах дыма и перегара в помещении всё ещё держался.
Прямо сказать, из таких, на кого девчонки да и молодые бабёнки заглядываются: на мою бы долю такой пришёлся.