Неточные совпадения
Выглянувший из-за туч месяц ярко осветил
всю картину спавшего завода — ряды почерневших от недавнего дождя крыш, дымившиеся на фабрике трубы, домик
о. Крискента, хоромины Шабалиных.
— Нет, Исусовой молитвой не буду, а так поклянусь… Мы за
всех обязаны молиться, а если ты мне добро сделаешь — так
о тебе особая и молитва.
— Садитесь, Татьяна Власьевна… Ну, как вы поживаете? — говорил
о. Крискент, усаживая свою гостью на маленький диванчик, обитый зеленым репсом. —
Все к вам собираюсь, да как-то руки не доходят… Гордея-то Евстратыча частенько вижу в церкви.
Поместившись в другом углу дивана,
о. Крискент внимательно выслушал
все, что ему рассказала Татьяна Власьевна, выкладывавшая свои сомнения в этой маленькой комнатке всегда с особенной охотой, испытывая приятное чувство облегчения, как человек, который сбрасывает с плеч тяжелую ношу.
— Чего же вы хотите, то есть, собственно, что вас смущает? — спрашивал
о. Крискент, когда Татьяна Власьевна рассказала
все, что сама знала
о жилке и
о своем последнем разговоре с сыном.
Впрочем, на прощанье, когда
о. Крискент провожал Татьяну Власьевну в переднюю, он переменил тон и заговорил
о тленности
всего земного и человеческой гордости, об искушениях врага человеческого рода и слабости человека.
У этих Шабалиных был настоящий куст из невест, да из каких невест —
все купечество
о них говорило на Ирбитской, в Нижнем, в Крестах.
— В самом деле, Гордей Евстратыч, — уговаривал упрямого старика даже
о. Крискент, — вот у меня на целый дом
всего две маленьких печи — и тепло, как в бане. Вот бы вам…
Одним словом, в течение
всего «прохождения церковной службы»
о.
За чаем сидели и калякали
о разных разностях, главным образом за
всех говорила модная Алена Евстратьевна, которая распространялась
все насчет настоящих порядков в доме.
Все женщины поспешили перебраться из парадных комнат на половину Татьяны Власьевны; остались на своих местах только
о. Крискент да Алена Евстратьевна.
Но Алена Евстратьевна успокоила маменьку, объяснив, что принято только поздравить за закуской и убираться восвояси. Пирог будет — и довольно. Так и сделали. Когда приехал с прииска Гордей Евстратыч с сыновьями,
все уже были навеселе порядком, даже Нил Поликарпыч Пятов, беседовавший с
о. Крискентом
о спасении души. Одним словом, именины Татьяны Власьевны отпраздновались самым торжественным образом, и только конец этого пиршества был омрачен ссорой Нила Поликарпыча с
о. Крискентом.
И пошел, и пошел. Старик не на шутку разгорячился и даже покраснел. Бедный
о. Крискент
весь съежился и лепетал что-то такое несообразное в свое оправдание. Даже Липачек и Плинтусов не могли унять расходившегося старика…
Вода журчала на полу его лачуги, пенистые валы разбивались
о стены, на улице бушевал бурный клокочущий потоп, и беспощадная стихийная сила подступала
все ближе и ближе, подмывая существование Маркушки.
Маркушка давно слышал
о перемене в характере Брагина, на которого
все рабочие начали громко жаловаться, но всегда отмалчивался.
Горные инженеры, техники, доктора, купцы, адвокаты —
всех одинаково тянуло к всесильному магниту, не говоря уже
о бедности, которая поползла к брагинскому дому со
всех углов, снося сюда в одну кучу свои беды, напасти и огорчения…
Вдовы, сироты, калеки, несчастные
всех видов молили
о помощи и готовы были по крохам разнести брагинские богатства.
Михалко и Архип были слишком оглушены
всем происходившим на их глазах и плохо понимали отца. Они понимали богатство по-своему и потихоньку роптали на старика, который превратился в какого-то Кощея. Нет того чтобы устроить их, как живут другие… Эти другие, то есть сыновья богатых золотопромышленников,
о которых молва рассказывала чудеса, очень беспокоили молодых людей.
Дело нешуточное, и посудить да порядить об нем не с кем, кроме
о. Крискента, который со
всеми всегда соглашается.
Чтобы окончательно вылечить свою подругу, Феня однажды рассказала ей целую историю
о том, как Алешка таращил глаза на дочь заводского бухгалтера, и ссылалась на десятки свидетелей. Но Нюша только улыбалась печальной улыбкой и недоверчиво покачивала головой. Теперь Феня была желанной гостьей в брагинском доме, и Татьяна Власьевна сильно ухаживала за ней, тем более что Зотушка
все лето прожил в господском доме под крылышком у Федосьи Ниловны.
Эти уроки пошли молодым Брагиным «в наук». Михалко потихоньку начал попивать вино с разными приисковыми служащими, конечно в хорошей компании и потихоньку от тятеньки, а Архип начал пропадать по ночам. Братья знали художества друг друга и покрывали один другого перед грозным тятенькой, который ничего не подозревал, слишком занятый своими собственными соображениями. Правда, Татьяна Власьевна проведала стороной
о похождениях внуков, но прямо
все объяснить отцу побоялась.
— Вот Агнея-то Герасимова
все и ходила в лавку к Арише, да и надувала ей в уши… Да. Только
всего она Арише не сказала, чего промежду себя дома-то разговаривают.
О чем бишь я хотела вам рассказывать-то?..
Татьяна Власьевна заметила, что в последнее время между Гордеем Евстратычем и Аленой Евстратьевной завелись какие-то особенные дела. Они часто
о чем-то разговаривали между собой потихоньку и сейчас умолкали, когда в комнату входила Татьяна Власьевна. Это задело старуху, потому что чего им было скрываться от родной матери. Не чужая ведь, не мачеха какая-нибудь. Несколько раз Татьяна Власьевна пробовала было попытать модницу, но та была догадлива и
все увертывалась.
В вящее подтверждение своих слов
о. Крискент с необыкновенной быстротой расстегнул и застегнул
все пуговицы своего подрясника.
— Задумывается он
все, отец Крискент… А
о чем ему думать? Слава богу,
всего, кажется, вдоволь, и только жить да радоваться нужно… Конечно, обнесли напраслиной внучков моих, про Гордея Евстратыча болтают разное, совсем неподобное…
Не было забыто ничего: как ревностно посещает всегда Гордей Евстратыч храм Божий, как он умилительно поет на клиросе по дванадесятым праздникам, как истово знает
все четьи минеи, и
о.
Помолившись и еще раз вспомнив
о великой «разделительной силе златого бисера»,
о. Крискент отправился прежде
всего к Савиным, где Матрена Ильинична встретила его с гордой холодностью, — она уже наслышалась
о подходцах, хотя и удивилась, когда
о. Крискент после необходимых вступительных благоразмышлений приступил к самой сущности.
Это известие приятно изумило
о. Крискента, у которого точно гора свалилась с плеч от слов Татьяны Власьевны, хотя он, собственно, не мог сразу проникнуть
всего значения такого неожиданного оборота дела.
— Испытание, испытание… — лепетал
о. Крискент, вознесенный даже до третьего блаженства. — Нужно
все претерпевать. Да!
Алена Евстратьевна подхватывала похвальные слова братца и еще сильнее заставляла краснеть смущенную Феню, которая в другой раз не полезла бы за словом в карман и отделала бы модницу на
все корки; но общее внимание и непривычная роль настоящей хозяйки совсем спутывали ее. Отец Крискент хотел закончить этот знаменательный день примирением Гордея Евстратыча с Зотушкой, но когда хватились последнего — его и след простыл. Это маленькое обстоятельство одно и опечалило
о. Крискента и Татьяну Власьевну.
Все, что он делал, выходило у него так торжественно и благочестиво, что даже
о.
Конечно, от бдительности Татьяны Власьевны и
о. Крискента не ускользнуло особенное внимание, с каким Гордей Евстратыч относился к Фене. Они по-своему взглянули на дело. По мнению Татьяны Власьевны,
все обстоятельства так складывались, что теперь можно было бы помириться с Савиными и Колобовыми, — недоставало маленького толчка, каких-нибудь пустяков, из каких складываются большие дела в жизни. Именно она с этой точки зрения и взглянула на отношения Гордея Евстратыча к Фене.
Гордей Евстратыч сначала улыбался, а потом, опустив голову, крепко
о чем-то задумался. Феня с замиравшим сердцем ждала, что он ей ответит, и со страхом смотрела на эту красивую старческой сановитой красотой голову. Поправив спустившиеся на глаза волосы, Гордей Евстратыч вздохнул как-то
всей своей могучей грудью и, не глядя на Феню, заговорил таким тихим голосом, точно он сам боялся теперь своей собеседницы. В первую минуту Фене показалось, что это говорит совсем не Гордей Евстратыч, а кто другой.
«Глас девственницы» привел к такому результату, какого ни
о. Крискент, ни Татьяна Власьевна совсем уж не ожидали. Они только теперь сообразили
всю нелепость своего предприятия, а также и то, что
все это могли и даже должны были предвидеть.
Сначала она вела
все посторонние речи, ни одним словом не обмолвившись
о случившемся, потом принялась вздыхать и жалеть огорченную девушку, которую так напугал братец.
— Велика беда… — говорила модница в утешение Фене. — Ведь ты не связана! Силком тебя никто не выдает… Братец тогда навеселе были, ну и ты тоже завела его к себе в спальню с разговорами, а братец хоть и старик, а еще за молодого ответит. Вон в нем как кровь-то заходила… Молодому-то еще далеко до него!.. Эти мужчины пребедовые, им только чуточку позволь… Они всегда нашей женской слабостью пользуются. Ну,
о чем же ты кручинишься-то? Было да сплыло, и
весь сказ…
По совету Алены Евстратьевны он прежде
всего завербовал на свою сторону податливого
о.
Крискент заявился в пятовский дом, когда не было самого Нила Поликарпыча, и повел душеспасительную речь
о значении и святости брака вообще как таинства, потом
о браке как неизбежной форме нескверного гражданского жития и, наконец,
о браке как христианском подвиге, в котором человек меньше
всего должен думать
о себе, а только
о своем ближнем.
Молодость быстротечна, как
вся жизнь; нужно заботиться
о будущем, прозирать в загробную жизнь.
Только раз, когда Феня особенно сильно металась и бредила,
все дело разъяснилось: больная выболтала
все, что сама знала
о страшном грехе бабушки Татьяны и
о самом Зотушке, называя его своим дядей.
— Ну, горе не велико… — утешала Варвара Тихоновна. — Нашел
о чем сокрушаться! Не стало этого добра…
Все равно, женился бы на Фене, стала бы тебя она обманывать.
Порфир Порфирыч, конечно, был тут же и предлагал свои услуги Брагину: взять да увезти Феню и обвенчаться убегом. Этому мудреному человеку никак не могли растолковать, что Феня лежит больная, и он только хлопал глазами, как зачумленное животное. Иногда Гордея Евстратыча начинало мучить самое злое настроение, особенно когда он вспоминал, что
о его неудачном сватовстве теперь галдит
весь Белоглинский завод и, наверно, радуются эти Савины и Колобовы, которые не хотят его признать законным церковным старостой.
Все на мгновение позабыли
о своих личных счетах около гроба мертвой красавицы, за которым шел обезумевший от горя старик-отец.
Крискент сказал прочувствованное слово, пользуясь случаем, чтобы напомнить своей пастве
о ничтожности и тленности
всего земного,
о нашей неправде и особенно
о тлетворном значении разделительной силы.
Эти хлопоты отнимали
все свободное время Гордея Евстратыча, и за ними он забывал
о своем недавнем горе, которое миновало, как тяжелый сон.
Нюша была вообще какая-то вялая и апатичная: после смерти Фени она окончательно изменилась, и
о прежней стрекотунье Нюше, которая распевала по
всему дому, и помину не было.
Говорили
о новом доме и его отделке; высчитывали его стоимость, кричали, спорили, — одним словом, обед вышел как
все парадные обеды:
все было форменно.
Гордей Евстратыч сам видел, что
все дело испортил своей нетерпеливой выходкой, но теперь его трудно было поправлять. Торжество закончилось неожиданной бедой, и конец обеда прошел самым натянутым образом, как поминки, несмотря на
все усилия
о. Крискента и Плинтусова оживить его. Сейчас после обеда Гордей Евстратыч бросился к Шабалину в дом, но Порфира Порфирыча и след простыл: он укатил неизвестно куда.
— Вас, уважаемый Гордей Евстратыч, вероятно, удивило мое приглашение… Да?.. Очень понятно. Конечно, вы под рукой собрали кое-какие справки обо мне… Опять-таки понятно, потому что идти толковать
о деле к совершенно незнакомому человеку очень сомнительно, хоть до кого доведись. Я вам скажу, что вам другие сказали обо мне… Но это
все равно: я хотя и везде здесь бываю, но меня никто не знает. Хорошо.
И
все он знает, мамынька,
о чем ни спроси…