Неточные совпадения
— Знамо дело, не так
же ее бросить… Не нашли с отцом-то другого времени, окромя распутицы, — ворчал добродушно Зотушка, щупая лошадь под потником. — Эх, как пересобачил… Ну, я
ее тут вывожу, а ты ступай скорей в избу, там чай пьют, надо полагать. В самый раз попал.
На этот раз Зотушка не дождался стаканчика и, выводив лошадь, привязал
ее к столбу выстаиваться, а сам ушел в свою конуру, где сейчас
же и завалился спать.
Невестки и Нюша, в ситцевых сарафанах, таких
же рубахах и передниках, были одеты как сестры; строгая Татьяна Власьевна не хотела никого обижать, показывая костюмом, что для
нее все равны.
После ужина все, по старинному прадедовскому обычаю, прощались с бабушкой, то есть кланялись
ей в землю, приговаривая: «Прости и благослови, бабушка…» Степенная, важеватая старуха отвечала поясным поклоном и приговаривала: «Господь тебя простит, милушка». Гордею Евстратычу полагались такие
же поклоны от детей, а сам он кланялся в землю своей мамыньке. В старинных раскольничьих семьях еще не вывелся этот обычай, заимствованный из скитских «метаний».
Голос у Татьяны Власьевны дрогнул, в глазах все смешалось, но
она пересилила себя и не поддалась на «прелестные речи» Поликарпа Семеновича, который рвал на себе волосы и божился на чем свет стоит, что сейчас
же наложит на себя руки.
Ведь эта шельма Окся всегда была настоящим яблоком раздора для полдневских старателей, и из-за
нее происходили самые ожесточенные побоища: Маркушку тузил за Оксю и рыжий детина с оловянными глазами, и молчаливый мужик в шапке, и хромой мужичонка, точно так
же как и он, Маркушка, тузил их всех при удобном случае, а все они колотили Оксю за
ее изменчивое сердце и неискоренимую страсть к красным платкам и козловым ботинкам.
Гордей Евстратыч ходил из угла в угол по горнице с недовольным, надутым лицом; ему не нравилось, что старуха отнеслась как будто с недоверием к его жилке, хотя, с другой стороны, ему было бы так
же неприятно, если бы
она сразу согласилась с ним, не обсудив дела со всех сторон.
Вообще невестками своими, как и внуками, Татьяна Власьевна была очень довольна и в случае каких недоразумений всегда говорила: «Ну, милушка, час терпеть, а век жить…» Но
она не могла того
же сказать о невитом сене, Нюше, характер которой вообще сильно беспокоил Татьяну Власьевну, потому что напоминал собой нелюбимую дочь-модницу, Алену Евстратовну.
В их
же доме проживала старая родственница с мужней стороны, девица Марфа Петровна; эта особа давно потеряла всякую надежду на личное счастье, поэтому занималась исключительно чужими делами и в этом достигла замечательного искусства, так что попасть на
ее острый язычок считалось в Белоглинском заводе большим несчастием вроде того, если бы кого продернули в газетах.
Так и в данном случае для Марфы Петровны было совершенно достаточно заметить, что в брагинском доме явились некоторые тревожные признаки, как
она сейчас
же решила, что там неладно.
Конечно, при покупке заявленных приисков первые два правила не имеют значения, но ведь Маркушкина дудка не была нигде заявлена, следовательно, как
же мог Гордей Евстратыч узнать о содержавшемся в
ней золоте.
— Отчего
же ты раньше Гордею Евстратычу о жилке не объявился? Ведь пятнадцать лет, как нашел
ее…
— Можно бы приказчика в лавку посадить, Гордей Евстратыч, — пробовала
она замолвить словечко, хотя сейчас
же убедилась в его полной несостоятельности.
— Это вы справедливо, Татьяна Власьевна… Точно, что наша Марфа Петровна целый дом ведет, только ведь все-таки
она чужой человек, ежели разобрать. Уж
ей не укажи ни в чем, а боже упаси, ежели поперешное слово сказать. Склалась, только
ее и видел. К тем
же Шабалиным уйдет,
ей везде дорога.
— Ох, и не говорите, Татьяна Власьевна! Стыдно сказать, а грех утаить: плачу я от
ее языка, слезно плачу… Конечно, про себя перенесешь — и молчок, не в люди
же нести свою сухоту. Донимает
она меня этим своим язычком, так донимает… А я сама-то стара становлюсь, ну и терпишь.
«И принесло
же ее ни раньше ни после… — сердито думала Пазухина, подходя к своему дому. — Пожалуй, все наше дело испортит. Придется погодить, видно, как
она в свое Верхотурье уберется…»
Татьяна Власьевна удивлялась такой перемене и в то
же время сама начала относиться к нелюбимой дочери с бо́льшим уважением и даже раза два советовалась с
ней.
Плинтусов фатовато прищурил свои сорочьи глаза и еще раз щелкнул каблуками; Липачек повторил то
же самое. Татьяна Власьевна была приятно изумлена этой неожиданностью и не знала, как и чем
ей принять дорогих гостей. На этот раз Алена Евстратьевна выручила
ее, потому что сумела занять гостей образованным разговором, пока готовилась закуска и раскупоривались бутылки.
Сначала такие непутевые речи Гордея Евстратыча удивляли и огорчали Татьяну Власьевну, потом
она как-то привыкла к ним, а в конце концов и сама стала соглашаться с сыном, потому что и в самом деле не век
же жить дураками, как прежде. Всех не накормишь и не пригреешь. Этот старческий холодный эгоизм закрадывался к
ней в душу так
же незаметно, шаг за шагом, как одно время года сменяется другим. Это была медленная отрава, которая покрывала живого человека мертвящей ржавчиной.
— Ах, мамынька, мамынька! Да разве Маркушка сам жилку нашел? Ведь он
ее вроде как украл у Кутневых; ну а Господь его не допустил до золота… Вот и все!.. Ежели бы Маркушка сам отыскал жилку, ну, тогда еще другое дело. По-настоящему, ежели и помочь кому, так следовало помочь тем
же Кутневым… Натурально, ежели бы они в живности были, мамынька.
Татьяна Власьевна на мгновение увидела разверзавшуюся бездну в собственной душе, потому что там происходило такое
же разделение и смута, как и между
ее детьми.
Эта замена Алешки Пазухина шелковым платьем не удалась, и Нюша по-прежнему тосковала и плакала.
Она заметно похудела и сделалась еще краше, хотя прежнего смеха и болтовни не было и в помине. Впрочем, иногда, когда приезжала Феня, Нюша оживлялась и начинала дурачиться и хохотать, но под этим напускным весельем стояли те
же слезы. Даже сорвиголовушка Феня не могла развеселить Нюши и часто принималась бранить...
Действительно, модница Алена Евстратьевна на другой
же день отправилась в пятовский дом и вернулась оттуда с самыми утешительными вестями. Нил Поликарпыч очень рад помириться и готовится испросить прощения у обиженного им напрасно о. Крискента. Татьяна Власьевна даже прослезилась от умиления и не знала, как
ей благодарить о. Крискента за его благую мысль.
В общем, модница повторяла то
же, что высказал Гордей Евстратыч, но
она умела все это расцветить своей специально бабьей логикой и в этой форме сделала доступным неопытному уму Фени.
— Тетка Алена змея… Нюша, голубушка… сейчас
же беги к Пятовым… и чтобы непременно Феня была здесь… Слышишь?.. Да чтобы сейчас
же… а если… если…
она не захочет… я сама к
ней приползу… Слышишь?.. Нюша, ради Христа, скорее!.. Ох, Аленка, змея подколодная!.. Нюша, скорее… в чем есть, в том и беги…
Недели через две, как был уговор, приехал и Головинский. Он остановился у Брагиных, заняв тот флигелек, где раньше жил Зотушка со старухами. Татьяна Власьевна встретила нового гостя сухо и подозрительно: дескать, вот еще Мед-Сахарыч выискался… Притом
ее немало смущало то обстоятельство, что Головинский поселился у них во флигеле; человек еще не старый, а в дому целых три женщины молодых, всего наговорят. Взять хоть ту
же Марфу Петровну: та-ра-ра, ты-ры-ры…
Савины и Колобовы, конечно, знали о Михалкиных непорядках, но крепились, молчали, чтобы не расстроить только что заварившейся дружбы. Агнея Герасимовна потихоньку говорила Арише то
же, что
ей говорила Татьяна Власьевна, прибавляя в утешение...
Ясное дело, что
она пошла к своим и там все разболтает сейчас
же.
Обратно Татьяна Власьевна брела целый час, разбитая, уничтоженная, огорченная;
она не чувствовала своих старых слез, сыпавшихся у
ней из глаз и сейчас
же стывших на воротнике шубы.
Варвара Тихоновна не прочь была разыграть роль настоящей хозяйки дома, и
она принимала молодых людей с такой
же непринужденностью, как и «настоящие дамы», хотя и неоднократно была бита за такое «мотовство» пьяным Вуколом Логинычем.
С другой стороны, ведь про всех банкротов болтают всегда одно и то
же, то есть о спрятанных деньгах, — значит, на такую болтовню и внимания обращать не стоит, благо никто не знал о том, как покойный милушка передавал
ей деньги.
Алена Евстратьевна навезла из Верхотурья всякого припасу: муки, рыбы, меду, соленых грибов и сушеных ягод. Все это
она сейчас
же передала матери и скромно заметила, что «ваше теперь сиротское дело, где уж вам взять-то, а я всего и захватила с собой на всякий случай…».
Косяков навсегда скрылся из Белоглинского завода, а Зотушка истолок в ступе Маркушкину жилку и той
же ночью всыпал
ее в церковную кружку.