Неточные совпадения
Так они и зажили, а на мужа точно слепота
какая нашла: души не чает в Поликарпе Семеныче; а Поликарп Семеныч, когда Татьяна Власьевна растужится да расплачется, все одно приговаривает: «Милушка моя, не согрешишь — не спасешься, а было бы после в чем каяться!» Никогда не любившая своего старого мужа, за которого
вышла по родительскому приказанию, Татьяна Власьевна теперь отдалась новому чувству со всем жаром проснувшейся первой любви.
В это время ей всего было еще тридцать лет, и она,
как одна из первых красавиц, могла
выйти замуж во второй раз; но мысли Татьяны Власьевны тяготели к другому идеалу — ей хотелось искупить грех юности настоящим подвигом, а прежде всего поднять детей на ноги.
Старший, Гордей, был вылитый отец — строгий, обстоятельный, деляга; второй, Зотей, являлся полной противоположностью, и
как Татьяна Власьевна ни строжила его, ни началила — из Зотея ничего не
вышло, а под конец он начал крепко «зашибать водкой», так что пришлось на него совсем махнуть рукой.
Он
выходил в Гнилой переулок,
как мы уже знаем из предыдущего, и от брагинского дома до него было рукой подать.
— Я боюсь, отец Крискент… Сама не знаю, чего боюсь, а так страшно сделается, так страшно. Как-то оно вдруг все
вышло…
— Так вот, Зотей,
какое дело-то
выходит, — говорил Гордей Евстратыч, рассказав все обстоятельства по порядку. —
Как ты думаешь, брать жилку или не брать?
Приспособляли Зотушку к разным занятиям, но из этого ничего не
вышло, и Зотушка остался просто при домашности, говоря про себя, что без него,
как без поганого ведра, тоже не обойдешься…
И ведь
какая штука
вышла!
Эта деловая беседа кончилась тем, что после четырех графинчиков Порфир Порфирыч захрапел мертвую на своем диване, а Гордей Евстратыч едва нашел дверь в переднюю, откуда
вышел на улицу уже при помощи Семена. Мысли в голове будущего золотопромышленника путались, и он почти не помнил,
как добрался до постоялого двора, где всех удивил своим отчаянным видом.
Зотушка только покачал своей птичьей головкой от умиления, — он был совсем пьян и точно плыл в каком-то блаженном тумане. Везде было по колено море. Теперь он не боялся больше ни грозной старухи, ни братца. «Наплевать… на все наплевать, — шептал он, делая такое движение руками, точно хотел вспорхнуть со стула. — Золото, жилка… плевать!.. Кругом шестнадцать
вышло, вот тебе и жилка… Ха-ха!.. А старуха-то, старуха-то
как похаживает!» Закрыв рот ладонью, Зотушка хихикал с злорадством идиота.
Дело было дрянь,
как его ни поверни, и Татьяна Власьевна напрасно ломала свою голову, чтобы
выйти из затруднения, то есть помириться с родней, не умаляя своей чести.
Марфа Петровна видела,
как приехала Алена Евстратьевна, и все поняла без объяснений: случай
вышел не в руку; ну да все под Богом ходим, не век же будет жить в Белоглинском эта гордячка.
— Ничего, мамочка. Все дело поправим. Что за беда, что девка задумываться стала! Жениха просит, и только. Найдем, не беспокойся. Не чета Алешке-то Пазухину… У меня есть уж один на примете. А что относительно Зотушки, так это даже лучше, что он догадался уйти от вас. В прежней-то темноте будет жить, мамынька, а в богатом дому
как показать этакое чучело?.. Вам, обнаковенно, Зотушка сын, а другим-то он дурак не дурак, а сроду так. Только один срам от него и
выходит братцу Гордею Евстратычу.
— Верно, верно, отец Крискент… И ведь
как это преотлично
вышло! А я сначала-то даже не поверила… Только потом, когда раздумалась и вспомнила ваши-то слова о злом духе…
— Да ты, бабушка, не сумлевайся: он это и хотел сказать. Я теперь только поняла… Все
выйдет как по писаному.
— Помните, Гордей Евстратыч,
как вы мне тогда сказали про великое слово о Нюше… Вот я хочу поговорить с вами о нем. Зачем вы ее губите, Гордей Евстратыч? Посмотрите, что из нее сталось в полгода: кукла какая-то, а не живой человек… Ежели еще так полгода пройдет, так, пожалуй, к весне и совсем она ноги протянет. Я это не к тому говорю, чтобы мне самой очень нравился Алексей… Я и раньше смеялась над Нюшей, ну, оно
вышло вон
как. Если он ей нравится, так…
— Нет… Тут совсем особенная статья
выходит: не хватает у нас в дому чего-то, от этого и все неполадки. Раньше-то я не замечал, а тут и заметил… Все
как шальные бродим по дому и друг дружку не понимаем да добрых людей смешим. У меня раз пружина в часах лопнула: пошуршала-пошуршала и стала, значит, конец всему делу… Так и у нас… Не догадываешься?
А другая-то девушка, которая
вышла за старика, живет себе да
как сыр в масле катается.
— Я и не говорю, что все такие, а только к слову пришлось: всякие бывают и молодые мужья… А муж постарше совсем уж другое: он уж не надышится на жену, на руках ее носит. Оно и спокойнее, и куда лучше, хоть ты
как поверни. Вон мамынька тоже за старого мужа
выходила, а разве хуже других прожила? Прежде совсем не спрашивали девок, за кого замуж отдают, да жили не хуже нашего-то…
— Вот и проговорилась… Любая пойдет, да еще с радостью, а Гордей Евстратыч никого не возьмет, потому что все эти любые-то на его золото будут льститься. А тебя-то он сызмальства знает, знает, что не за золото замуж будешь
выходить… Добрая, говорит, Феня-то,
как ангел, ей-богу…
— Без вспрысков
какой же дом? — говорил Шабалин. — Вон я строил свой, так, может, не одну бочку с своими благоприятелями рóспил. Зато крепко
вышло.
Говорили о новом доме и его отделке; высчитывали его стоимость, кричали, спорили, — одним словом, обед
вышел как все парадные обеды: все было форменно.
— Чего говорить, богатые вы нынче стали, Татьяна Власьевна, — говорила Матрена Ильинична, испытывавшая особенное волнение. — Рукой скоро не достать… Дом вон
какой начали подымать, пожалуй, еще почище шабалинского
выйдет.
Дом
вышел громадный, даже больше шабалинского, и Гордей Евстратыч думал только о том,
как его достроить: против сметы везде
выходили лишние расходы, так что вместо пятнадцати тысяч,
как первоначально было ассигновано, впору было управляться двадцатью.
— Уж
как быть-то, голубушка, такое наше женское дело, — успокаивала она невестку, — теперь вот у нас мир да благодать, а ежели поднять все сызнова — упаси Владычица! Тихостью-то больше возьмешь с мужем всегда, а вздорить-то, он всегда вздор будет… подурит-подурит Михалко и одумается. С этим Володькой теперь связался — от него вся и причина
выходит…
Даже не простившись с дочерью, Брагин
вышел из комнаты и в сенях лицом к лицу встретился с Матреной Ильиничной, которая испуганно отшатнулась от него,
как от зачумленного.
Скандал
вышел на всю улицу, и,
как в тот раз, когда в брагинские ворота ломился Самойло Михеич, опять в окнах пазухинского дома торчали любопытные лица, и Старая Кедровская улица оглашалась пьяными криками и крупной руганью.
Неточные совпадения
Также заседатель ваш… он, конечно, человек сведущий, но от него такой запах,
как будто бы он сейчас
вышел из винокуренного завода, это тоже нехорошо.
Как только имел я удовольствие
выйти от вас после того,
как вы изволили смутиться полученным письмом, да-с, — так я тогда же забежал… уж, пожалуйста, не перебивайте, Петр Иванович!
Здесь есть один помещик, Добчинский, которого вы изволили видеть; и
как только этот Добчинский куда-нибудь
выйдет из дому, то он там уж и сидит у жены его, я присягнуть готов…
— Уж будто вы не знаете, //
Как ссоры деревенские //
Выходят? К муженьку // Сестра гостить приехала, // У ней коты разбилися. // «Дай башмаки Оленушке, // Жена!» — сказал Филипп. // А я не вдруг ответила. // Корчагу подымала я, // Такая тяга: вымолвить // Я слова не могла. // Филипп Ильич прогневался, // Пождал, пока поставила // Корчагу на шесток, // Да хлоп меня в висок! // «Ну, благо ты приехала, // И так походишь!» — молвила // Другая, незамужняя // Филиппова сестра.
Я тут!» // Тужила я по Демушке, //
Как им была беременна, — // Слабенек родился, // Однако
вышел умница: