Неточные совпадения
— Голубушка, Татьяна Власьевна… Мой грех — мой ответ. Я отвечу за тебя
и перед мужем,
и перед людьми,
и перед Богом, только не дай погибнуть христианской душе… Прогонишь меня — один мне конец. Пересушила ты меня, злая моя разлучница… Прости меня, Татьяна Власьевна, да прикажи мне уйти, а своей воли у меня нет. Что
скажешь мне,
то и буду делать.
Чем существовали обитатели этой деревушки — трудно
сказать,
и единственным мотивом, могшим несколько оправдать их существование, служили разбросанные около Полдневской прииски, но дело в
том, что полдневские не любили работать, предпочитая всему на свете свою свободу.
— Ну, слушай, Гордей Евстратыч… Робили мы, пятнадцать годов
тому назад, у купцов Девяткиных… шахту били… много они денег просадили на нее… я ходил у них за штегеря… на восемнадцатом аршине напали на жилку… а я
сказал, что дальше незачем рыть… От всех скрыл… ну, поверили, шахту
и бросили… Из нее я тебе жилку с Михалком послал…
— Нам невозможно без водки… — отрезал кривой мужичонко. — Так ведь, Кайло? Вот
и Пестерь
то же самое
скажет…
— Так, так… Конечно, бывают случаи, Татьяна Власьевна, — мягко соглашался о. Крискент, расправляя свою бородку веером. — Человек предполагает — Бог располагает. Это уж не от нас, а свыше. Мы с своей стороны должны претерпевать
и претерпевать… Как
сказал апостол: «Претерпевый до конца,
той спасен будет…» Именно!
— О нет, я этого не
сказал, как не
сказал и того, что нужно брать жилку…
Вообще невестками своими, как
и внуками, Татьяна Власьевна была очень довольна
и в случае каких недоразумений всегда говорила: «Ну, милушка, час терпеть, а век жить…» Но она не могла
того же
сказать о невитом сене, Нюше, характер которой вообще сильно беспокоил Татьяну Власьевну, потому что напоминал собой нелюбимую дочь-модницу, Алену Евстратовну.
Марфа Петровна вылила свои наблюдения о брагинском доме, прибавив для красного словца самую чуточку. В оправдание последнего Марфа Петровна могла
сказать то, что сама первая верила своим прибавкам. Принесенное ею известие заставило задуматься Агнею Герасимовну, которая долго припоминала что-то
и наконец проговорила...
— А что я сказывал Гордею Евстратычу,
то и тебе
скажу… Больше ничего не знаю. Плохо тогда мне пришлось, больно плохо; а тут Михалко в Полдневскую приехал, ну, ко мне зашел… Думал, думал, чем пропадать жилке задарма — пусть уж ей владеет хоть хороший человек.
— Это вы справедливо, Татьяна Власьевна… Точно, что наша Марфа Петровна целый дом ведет, только ведь все-таки она чужой человек, ежели разобрать. Уж ей не укажи ни в чем, а боже упаси, ежели поперешное слово
сказать. Склалась, только ее
и видел. К
тем же Шабалиным уйдет, ей везде дорога.
— Тебе хорошо, черту… Умрешь,
и вся тут, а мы как? — соображал Кайло, раздражаясь все больше
и больше. — Шайтан ты, я тебе
скажу… Не нашел никого хуже-то, окаянная душа! Он тебя
и отблагодарил, нечего
сказать… От этакого богачества мог бы тебе хошь десять рублей в месяц давать, а
то…
Агнея Герасимовна разливалась рекой, оплакивая свою Аришу, как мертвую; Матрена Ильинична тоже крепко убивалась о своей Дуне, которая вдобавок уже давно ходила тяжелая
и была совсем «на
тех порах», так что ей
и сказать ничего было нельзя.
— Вздор мелет! — сердито отрезала Татьяна Власьевна, когда Феня передавала ей свои разговоры с Зотушкой. — Это его Колобовы да Савины настраивают… Что ему
скажут, он
то и мелет.
— Помните, Гордей Евстратыч, как вы мне тогда
сказали про великое слово о Нюше… Вот я хочу поговорить с вами о нем. Зачем вы ее губите, Гордей Евстратыч? Посмотрите, что из нее сталось в полгода: кукла какая-то, а не живой человек… Ежели еще так полгода пройдет, так, пожалуй, к весне
и совсем она ноги протянет. Я это не к
тому говорю, чтобы мне самой очень нравился Алексей… Я
и раньше смеялась над Нюшей, ну, оно вышло вон как. Если он ей нравится, так…
Уж если у вас самих язык не ворочается, так я сама бы все оборудовала: поехала бы к Савиным да к Колобовым
и сказала, что вы сокрушаетесь очень, а самим приехать как-то неловко, а потом
то же самое
сказала бы вам…
То же
и про ребят
скажу, про Михалка да про Архипа…
Когда таким образом Феня оказалась достаточно подготовленной, Алена Евстратьевна приказала братцу Гордею Евстратычу объясниться с ней самому. Девушка ждала этого визита
и со страхом думала о
том, что она
скажет Гордею Евстратычу. Он пришел к ней бледный, но спокойный
и важный, как всегда. Извинившись за старое, он повел степенную
и обстоятельную речь, хотя к сказанному уже Аленой Евстратьевной
и о. Крискентом трудно было прибавить что-нибудь новое.
— Ах, не
то, бабушка… Понимаешь? Господь, когда сотворил всякую тварь
и Адама…
и когда посмотрел на эту тварь
и на Адама, прямо
сказал: нехорошо жить человеку одному… сотворим ему жену… Так? Ну вот, я про это про самое
и говорю…
— У меня под надзором девятьсот приисков, милочка,
и ежели я буду всякому золотопромышленнику уступать, так меня Бог камнем убьет, да!.. Дело твое я знаю досконально
и могу
сказать только
то, что не хлопочи понапрасну. Вот
и все!.. Взяток никому не давай — даром последние деньги издержишь, потому что пролитого не воротишь.
— Да, почесть,
и разговору особенного не было, Татьяна Власьевна, — объяснили старухи, — а приехал да
и обсказал все дело — только
и всего. «Чего, — говорит, — вы ссоритесь?»
И пошел
и пошел:
и невесток приплел,
и золото,
и Марфу Петровну… Ну, обнаковенно всех на свежую воду
и вывел, даже совестно нам стало.
И чего это мы только делили, Татьяна Власьевна? Легкое место
сказать: два года… а?.. Диви бы хоть ссорились, а
то только
и всего было, что Марфа Петровна переплескивала из дома в дом.
— Потерпи, милушка. Как быть-то?.. Деньги дело наживное. А уж насчет Владимира Петровича ты даже совсем напрасно сумлеваешься. Вон у него самовар даже серебряный, ковры какие, а дома-то, сказывают, сколько добра всякого… Уж ежели этакому человеку да не верить, милушка, так
и жить на белом свете нельзя. На что наша Маланья, на всех фукает, как старая кошка, а
и та: «Вот уж барин, так можно
сказать, что взаправский барин!»
Нюша сразу заметила по лицам обоих друзей, что они пришли не с добром,
и попробовала спасти бабушку
тем, что не
сказала ее дома.
И то надо
сказать, мамынька, — договорила она жалостливо, — какие теперь ваши достатки: дай бог одну голову прокормить, да вам одним-то много ли надо!
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов //
Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа //
И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Когда бы жизнь домашним кругом // Я ограничить захотел; // Когда б мне быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился я хоть миг единой, — //
То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. //
Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, // Я, верно б, вас одну избрал // В подруги дней моих печальных, // Всего прекрасного в залог, //
И был бы счастлив… сколько мог!
Всё
тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? —
И да
и нет.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» //
И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На
ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «
Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».