Неточные совпадения
Занимая довольно видный пост в конторе и пользуясь своим столичным положением, где вовремя и под рукой всегда и
все можно было разведать и разузнать, Загнеткин служил Раисе Павловне самым исправным корреспондентом, извещая ее
о малейших изменениях и колебаниях в служебной атмосфере.
— Так узнайте! Ах, господи! господи! Непременно узнайте, и сегодня же!.. От этого
все зависит: мы должны приготовиться. Странно, что Прохор Сазоныч не постарался разузнать
о ней… Вероятно, какая-нибудь столичная выжига.
—
О, помню, помню, царица Раиса! Дайте ручку поцеловать… Да, да… Когда-то, давно-давно, Виталий Прозоров не только декламировал вам чужие стихи, но и сам парил для вас. Ха-ха… Получается даже каламбур: парил и парил. Так-с…
Вся жизнь состоит из таких каламбуров! Тогда, помните эту весеннюю лунную ночь… мы катались по озеру вдвоем… Как теперь вижу
все: пахло сиренями, где-то заливался соловей! вы были молоды, полны сил, и судеб повинуясь закону…
Известие
о приезде Лаптева молнией облетело не только Кукарекни, но и
все остальные заводы.
— Странно…
Все решительно говорят
о приезде Евгения Константиныча на заводы.
Этот профессор принадлежал к университетским замухрышкам, которые
всю жизнь тянут самую неблагодарную лямку: работают за десятерых, не пользуются благами жизни и кончают тем, что оставляют после себя несколько томов исследования
о каком-нибудь греческом придыхании и голодную семью.
Девочка отмалчивалась в счастливом случае или убегала от своей мучительницы со слезами на глазах. Именно эти слезы и нужны были Раисе Павловне: они точно успокаивали в ней того беса, который мучил ее. Каждая ленточка, каждый бантик, каждое грязное пятно, не говоря уже
о мужском костюме Луши, —
все это доставляло Раисе Павловне обильный материал для самых тонких насмешек и сарказмов. Прозоров часто бывал свидетелем этой травли и относился к ней с своей обычной пассивностью.
О, чтоб пусто было
всем этим бабам!..
— Что же, я ограбил кого? украл? — спрашивал он самого себя и нигде не находил обвиняющих ответов. — Если бы украсть — разве я стал бы руки марать
о такие пустяки?.. Уж украсть так украсть, а то… Ах ты, господи, господи!.. Потом да кровью
все наживал, а теперь вот под грозу попал.
— А Прейн? — отвечала удивленная Раиса Павловна, — Ах, как вы просты, чтобы не сказать больше… Неужели вы думаете, что Прейн привезет Лаптева в пустые комнаты? Будьте уверены, что
все предусмотрено и устроено, а нам нужно позаботиться только
о том, что будет зависеть от нас. Во-первых, скажите Майзелю относительно охоты… Это главное. Думаете, Лаптев будет заниматься здесь нашими делами? Ха-ха… Да он умрет со скуки на третьи сутки.
Старик на время забывал
о своих недостатках: при ослепительном блеске добела раскаленного железа он отчетливо различал подробности совершавшейся работы и лица
всех рабочих; при грохоте вертевшихся колес и стучавших чугунных валов говорить можно было, только напрягая
все свои голосовые средства, и Горемыкин слышал каждое слово.
Вообще
все приезжие оставались необыкновенно довольны этими завтраками и следовавшими за ними обедами, слава
о которых попадала даже в столичную прессу, благодаря услужливости разных литературных прощелыг.
О! без сомнения,
все они переметнулись на сторону Тетюева, и каждый дурак ждет, что именно его сделают главным управляющим.
Он подробно описывал
все, что успевал разузнать
о предстоящей поездке Лаптева на заводы.
—
О, это
все равно… — с улыбкой проговорил молодой человек, глядя на кисло сморщившуюся физиономию Родиона Антоныча своими ясными, голубыми, славянскими глазами. — Мне крошечную комнатку — и только.
«Вишь, какая приворотная гривенка, — думал про себя Родион Антоныч, наблюдая
все время интересного молодого человека. — Небось
о генерале да
о своей сестричке ни гу-гу… Мастер, видно, бобы разводить с бабами. Ох-хо-хо, прости, господи, наши прегрешения».
Отыскав Платона Васильевича и отведя его в сторону, он вполголоса расспрашивал
о Прозорове и время от времени сосредоточенно покачивал своей большой головой, остриженной под гребенку. Горемыкин был во фраке и постоянно поправлял свой белый галстук, который
все сбивался у него на сторону.
Последний
все время сидел как на иголках: у бедного ходили круги в глазах при одной мысли
о том, что его ждет вечером у семейного очага.
— Набоб приехал… Ха-ха! — смеется он своим нехорошим смехом, откидывая волосы. — Народный восторг и общее виляние хвостов.
О почтеннейшие подлецы с Мироном Блиновым во главе! Неужели еще не выросла та осина, на которой
всех вас следует перевешать… Комедия из комедий и всероссийское позорище. Доколе,
о господи, ты будешь терпеть сих подлецов?.. А царица Раиса здорово струхнула, даже до седьмого пота. Ха-ха!
Пока Прейн пил чашку кофе с поджаренными сухариками, Раиса Павловна рассказала ему
о происках Тетюева и компании, причем сделала предположение, что и поездка Лаптева на заводы, по
всей вероятности, дело тетюевских рук. Прейн слушал ее внимательно, как доктор слушает рассказ пациента, и, прихлебывая из чашки кофе, после каждой паузы повторял свое неизменное «ага». Когда этот длинный рассказ был кончен, Прейн на минуту задумался и, повертев пальцем около лба, проговорил...
В это время прибежал лакей, разыскивавший Прейна по
всему дому, и интересный разговор остался недоконченным. Евгений Константиныч кушали свой утренний кофе и уже два раза спрашивали Альфреда Осипыча. Прейн нашел своего повелителя в столовой, где он за стаканом кофе слушал беседу генерала на тему
о причинах упадка русского горного дела.
Расстегнутые вороты пестрядевых рубах, сожженные, покрытые потом лица, бессильно опущенные с напружившимися жилами руки, усталая походка —
все говорило
о том, что они только вышли из огненной работы.
Единственная вещь, которую можно было бы поставить им в заслугу, если бы она зависела от их воли, было то, что
все они догадывались скоро «раскланиваться с здешним миром», как говорят китайцы
о смерти.
Вообще люди, близко знавшие Прейна, могли про него сказать очень немного, как
о человеке, который не любил скучать, мог наобещать сделать вас завтра бухарским эмиром, любил с чаем есть поджаренные в масле сухарики,
всему на свете предпочитал дамское общество… и только.
— Выпей. Только
о Мальтусе я упомянул, Виталий Кузьмич, между прочим, собственно для выяснения своих взглядов — это еще вопрос далекого будущего, а теперь прежде
всего необходимо самое существенное: развязаться с этой уставной грамотой, а потом освободить заводы от долгов. Ведь у нас
все металлы заложены в государственный банк…
— Мало ли я что знаю, Авдей Никитич… Знаю, например,
о сегодняшнем вашем совещании, знаю
о том, что Раиса Павловна приготовила для Лаптева лакомую приманку, и т. д.
Все это слишком по-детски, чтобы не сказать больше… То есть я говорю
о планах Раисы Павловны.
В течение двух часов, которые пробыл Тетюев в генеральском флигельке, было переговорено подробно обо
всем, начиная с обсуждения общего плана действий и кончая тем проектом
о преобразованиях в заводском хозяйстве, который Тетюев должен будет представлять самому Евгению Константинычу, когда Нина Леонтьевна подготовит ему аудиенцию.
В довершение
всех бед Раиса Павловна приняла известие
о поданной мужиками бумаге с самым обидным равнодушием, точно это дело нисколько ее не касалось.
А теперь вот и расхлебывай кашу за
всех, да еще не смей пикнуть ни
о чем, что могло бы бросить тень на Раису Павловну.
Пока речь генерала вертелась на общей почве, мужички кряхтели, вздыхали и потели, не понимая десятого слова из этой лекции, но когда он заговорил
о кровных мужицких интересах, ходоки навострили уши и отлично поняли
все, что им было нужно.
Понятное дело, что такое выдающееся событие, как бал, подняло страшный переполох в женском заводском мирке, причем мы должны исключительно говорить только
о представительницах beau monde’a, великодушно предоставивших
всем другим женщинам изображать народ, — другими словами, только декорировать собой главных действующих лиц.
Они тоже имели право на самостоятельное существование и теперь заявляли это право в самой рельефной форме, то есть под видом новых платьев, дорогих кружев, бантов и тех дорогих безделушек, которые так красноречиво свидетельствуют
о неизлечимом рабстве
всех женщин вообще.
Кроме разведки по части планов генерала Блинова, Перекрестов еще имел специальное поручение объехать
весь Урал, чтобы навести справки
о проектируемой здесь сети железных дорог, чтобы вперед обеспечить сбыт вагонов, локомотивов и рельсов иностранного дела.
Кофе был подан в кабинет, и Лаптев
все время дурачился, как школьник; он даже скопировал генерала, а между прочим досталось и Нине Леонтьевне с Раисой Павловной. Мужчины теперь говорили
о дамах с той непринужденностью, какой вознаграждают себя
все мужчины за официальные любезности и вежливость с женщинами в обществе. Особенно отличился Прозоров, перещеголявший даже Сарматова своим ядовитым остроумием.
На заводе шли деятельные приготовления к предстоявшей поездке набоба по
всему округу,
о чем было уже известно
всем, а в особенности тем, кому
о сем ведать надлежало. Управители оставили Кукарский завод и разъехались по своим гнездам: Сарматов — в Мельковский завод, Буйко — в Куржак, Дымцевич — в Заозерный и т. д. Главная остановка по маршруту предполагалась в Баламутском заводе, где царствовал Вершинин, а затем в Заозерном и Куржаке, где предполагалась охота.
Участие в поездке Нины Леонтьевны решило капитальный вопрос
о том, что в предполагаемой охоте могут принять участие и дамы; конечно, такой оборот взволновал прекрасную половину и прежде
всего поднял вопрос
о костюмах.
—
О нет, вы ошибаетесь… Умная женщина может сделать из нас
все — это страшная сила.
Покуривая сигару, Прейн
все время думал
о той тройке, которая специально была заказана для Прозорова; он уступил свою дорожную коляску, в которой должны были приехать Прозоров с дочерью и доктор.
—
Все будет хорошо, — тараторил Прейн, — чем больше дам, тем лучше. Кашу маслом не испортишь… Меня Раиса Павловна просила
о «галках», не мог же я отказать ей!
Что бы тогда сказали
о ней
все эти дамы и мужчины?
После трех рюмок водки у Майзеля совсем сделалось легко на душе, и он презрительно оглядывал
всю остальную публику. Сарматов, прожевывая ломтик колбасы, рассказывал набобу самые удивительные случаи
о своих охотничьих похождениях, а в том числе и
о собаках.
—
О, да, да! Непременно займемся! — с живостью подтвердил Евгений Константиныч. — Я буду рад… Главное,
все разом покончить, не откладывая в долгий ящик.
— Ах, отстаньте, пожалуйста! Охота вам обращать внимание на нас, старух, — довольно фамильярно ответила Раиса Павловна, насквозь видевшая набоба. — Старые бабы, как худые горшки, вечно дребезжат. Вы лучше расскажите
о своей поездке. Я так жалею, так жалею, что не могла принять в ней участие.
Все говорят, как вы отлично стреляли…
Пока Раиса Павловна ничего не говорила Луше
о своей мечте, предоставляя
все дело его естественному течению.
Ее теперь больше
всего беспокоило то, как взглянет на mesalliance Прейн: этот старый грешник больше
всего, кажется, заботится
о себе и делает вид, что ничего не видит и не замечает.
Этот странный человек сопровождал набоба в горы, принимал участие в обедах и завтраках, говорил, когда его спрашивали, но без Раисы Павловны всегда оставался совершенно незаметным, так что
о нем, при
всем желании, трудно было сказать что-нибудь.
Платон Васильич вечно был занят своей фабрикой и машинами и только
о них и мог постоянно думать, —
все остальное для него проходило точно в тумане, а особенно таким туманом был покрыт приезд набоба.
— Да, ничего… скверная, — отвечал Прейн, стараясь попасть в тон Луши. — Скажите, пожалуйста, мне показалось давеча, что я встретил вас в обществе mademoiselle Эммы, вон в той аллее, направо, и мне показалось, что вы гуляли с ней под руку и разговаривали
о чем-то очень тихо. Конечно, это не мое дело, но мне показалось немного подозрительно: и время такое раннее для уединенных прогулок, и говорили вы тихо, и mademoiselle Эмма
все оглядывалась по сторонам…
— Да,
все это так… я не сомневаюсь. Но чем ты мне заплатишь вот за эту гнилую жизнь, какой я жила в этой яме до сих пор? Меня всегда будут мучить эти позорнейшие воспоминания
о пережитых унижениях и нашей бедности. Ах, если бы ты только мог приблизительно представить себе, что я чувствую! Ничего нет и не может быть хуже бедности, которая сама есть величайший порок и источник
всех других пороков. И этой бедностью я обязана была Раисе Павловне! Пусть же она хоть раз в жизни испытает прелести нищеты!
Все то, что слышала она от отца и доктора
о какой-то честной жизни,
о новых людях,
о заветных идеалах —
все это не пустой ли бред, который на каждом шагу разбивается действительностью?