Неточные совпадения
— Да вы сегодня, кажется, совсем с ума спятили: я буду советоваться с Платоном Васильичем… Ха-ха!..
Для этого я вас и звала сюда!.. Если хотите знать, так Платон Васильич не увидит этого письма, как своих ушей. Неужели вы не нашли ничего глупее мне посоветовать? Что такое Платон Васильич? — дурак и больше ничего… Да говорите же наконец или убирайтесь, откуда пришли! Меня больше
всего сводит с ума эта особа, которая едет с генералом Блиновым. Заметили, что слово особа подчеркнуто?
— О, помню, помню, царица Раиса! Дайте ручку поцеловать… Да, да… Когда-то, давно-давно, Виталий Прозоров не только декламировал вам чужие стихи, но и сам парил
для вас. Ха-ха… Получается даже каламбур: парил и парил. Так-с…
Вся жизнь состоит из таких каламбуров! Тогда, помните эту весеннюю лунную ночь… мы катались по озеру вдвоем… Как теперь вижу
все: пахло сиренями, где-то заливался соловей! вы были молоды, полны сил, и судеб повинуясь закону…
— Издали. Про нее можно сказать словами балаганных остряков, что издали она безобразна, а чем ближе, тем хуже. Послушайте, однако,
для чего вы меня исповедуете обо
всем этом?
— С ним, конечно, едет Прейн, потом толпа молодежи… Превесело проведем
все лето. Самый отличный случай
для твоих первых триумфов!.. Да, мы им
всем вскружим голову… У нас один бюст чего стоит, плечи, шея… Да?.. Милочка, женщине так мало дано от бога на этом свете, что она своим малым должна распорядиться с величайшей осторожностью. Притом женщине ничего не прощают, особенно не прощают старости… Ведь так… а?..
Какая-нибудь лента, несколько живых цветов — вот
все, что
для тебя теперь необходимо.
Подавленная тревога Майзеля, детское равнодушие доктора, суета мелкой служительской сошки —
все это доставляло богатый запас пищи
для озлобленного ума Прозорова и служило материалом
для его ядовитых сарказмов.
— Вы, конечно, знаете, какую борьбу ведет земство с заводоуправлением вот уже который год, — торопливо заговорил Тетюев. — Приезд Лаптева в этом случае имеет
для нас только то значение, что мы окончательно выясним наши взаимные отношения. Чтобы нанести противнику окончательное поражение, прежде
всего необходимо понять его планы. Мы так и сделаем. Я поклялся сломить заводоуправление в его нынешнем составе и добьюсь своей цели.
Жена Прозорова скоро разглядела своего мужа и мирилась с своей мудреной долей только ради детей. Мужа она уважала как пассивно-честного человека, но в его уме разочаровалась окончательно. Так они жили год за годом с скрытым недовольством друг против друга, связанные привычкой и детьми. Вероятно, они так дотянули бы до естественной развязки, какая необходимо наступает
для всякого, но, к несчастью их обоих, выпал новый случай, который перевернул
все вверх дном.
Самая красота подраставшей Луши бесила Раису Павловну, и она с удовольствием по целым часам дразнила и мучила беззащитную девочку, которая слишком рано
для своего возраста привыкла скрывать
все свои душевные движения.
Девочка отмалчивалась в счастливом случае или убегала от своей мучительницы со слезами на глазах. Именно эти слезы и нужны были Раисе Павловне: они точно успокаивали в ней того беса, который мучил ее. Каждая ленточка, каждый бантик, каждое грязное пятно, не говоря уже о мужском костюме Луши, —
все это доставляло Раисе Павловне обильный материал
для самых тонких насмешек и сарказмов. Прозоров часто бывал свидетелем этой травли и относился к ней с своей обычной пассивностью.
В этом случае он хотел показать заводскому населению, обрадовавшемуся «воле», что крепостное право
для него еще не миновало. Ему доставляло громадное наслаждение давить этих свободных мастеровых на
всех пунктах, особенно там, где специально заводские интересы соприкасались с интересами населения.
Для них троих заводы составляли
все, они к ним приросли, вне их ничего не желали знать.
Эти компаньонки, набранные со
всех четырех сторон, в глухие сезоны развлекали свою патронессу взаимными ссорами, сплетнями и болтовней, во время приездов служили танцевальным материалом и составляли par-tie de plaisir [Здесь в смысле — развлечение (фр.).]
для молодых людей и молодившихся старичков; но главная их служба заключалась в том, чтобы своим присутствием оживлять воскресные завтраки, занимать гостей.
По человеческой логике казалось бы, что такие слишком опытные молодые люди не должны бы были пользоваться особенными симпатиями тепличных институтских созданий, но выходит как раз наоборот: именно на стороне этой золотой молодежи и сосредоточивались
все симпатии восторженной и невинной юности,
для которой запретный плод имел неотразимо притягательную силу.
М-lle Эмма сразу поняла, что творилось с Аннинькой, и только покачала головой. Разве
для такой «галки», как Аннинька, первая любовь могла принести что-нибудь, кроме несчастья? Да еще любовь к какому-то лупоглазому прощелыге, который, может быть, уж женат. М-lle Эмма была очень рассудительная особа и
всего больше на свете дорожила собственным покоем. И к чему, подумаешь, эти дурацкие восторги: увидала красивого парня и распустила слюни.
Егеря в голубых кунтушах, целый штаб из камердинеров, наездники, кучера, музыканты —
все это смешалось в невообразимо пеструю кучу, точно на нижнем дворе остановился
для нескольких представлений какой-нибудь громадный странствующий цирк.
Все эти люди, изо дня в день тянувшие каторжную заводскую работу, которую бойкий заводский человек недаром окрестил огненной, теперь слились в одно общее желание взглянуть на барина,
для которого они жарились у горнов, ворочали клещами раскаленные двенадцатипудовые крицы, вымогались над такой работой, от которой пестрядевые рубахи, посла двух смен, вставали от потовой соли коробом.
— Это ты верно говоришь, дедушка, — вступился какой-то прасол. —
Все барином кормимся,
все у него за спиной сидим, как тараканы за печкой. Стоит ему сказать единое слово — и кончено:
все по миру пойдем… Уж это верно! Вот взять хошь нас! живем своей торговой частью, барин
для нас тьфу, кажется, а разобрать, так… одно слово: барин!.. И пословица такая говорится: из барина пух — из мужика дух.
В каком-то невозможном голубом платье, с огненными и оранжевыми бантами, она походила на аляповатую детскую игрушку, которой только
для проформы проковыряли иголкой глаза и рот, а руки и
все остальное набили паклей.
— Да нет же, говорят вам… Право, это отличный план. Теперь
для меня
все ясно, как день, и вы можете быть спокойны. Надеюсь, что я немножко знаю Евгения Константиныча, и если обещаю вам, то сдержу свое слово… Вот вам моя рука.
Конечно, это было немного, но этого немногого было совершенно достаточно, чтобы Прейна, никогда не сделавшего никакого добра рабочим,
все любили, а молчаливого и бесцветного Платона Васильича, по-своему хорошо относившегося к рабочим и делавшего
для них
все, что от него зависело, не только не уважали, но готовы были ему устроить всякую пакость.
— Выпей. Только о Мальтусе я упомянул, Виталий Кузьмич, между прочим, собственно
для выяснения своих взглядов — это еще вопрос далекого будущего, а теперь прежде
всего необходимо самое существенное: развязаться с этой уставной грамотой, а потом освободить заводы от долгов. Ведь у нас
все металлы заложены в государственный банк…
— Тем хуже
для тебя! Если я погибаю, то погибаю только одной своей особой, от чего никому ни тепло, ни холодно, а ты хочешь затянуть мертвой петлей десятки тысяч людей во имя своих экономических фантазий. Иначе я не могу назвать твоей системы… Что это такое,
вся эта ученая галиматья, если ее разобрать хорошенько? Самая некрасивая подтасовка научных выводов, чтобы угодить золотому тельцу.
— Генерал
весь вечер пробудет у Евгения Константиновича, и мы с вами можем потолковать на досуге, — заговорила Нина Леонтьевна, раскуривая сигару. — Надеюсь, что мы не будем играть втемную… Не так ли? Я, по крайней мере, смотрю на дело прямо! Я сделаю
для вас
все, что обещала, а вы должны обеспечить меня некоторым авансом… Ну, пустяки какие-нибудь, тысяч двадцать пока.
— Мало ли я что знаю, Авдей Никитич… Знаю, например, о сегодняшнем вашем совещании, знаю о том, что Раиса Павловна приготовила
для Лаптева лакомую приманку, и т. д.
Все это слишком по-детски, чтобы не сказать больше… То есть я говорю о планах Раисы Павловны.
— Я постараюсь сделать
для вас
все, что от меня зависит. Но я должен предупредить вас, что
для меня одинаково дороги как ваши интересы, так и интересы заводовладельца…
— Я полагаю, что вам лучше
всего будет выслушать мастеровых лично, — отвечал генерал, — это будет спокойнее и
для них.
Покуривая сигару, Прейн
все время думал о той тройке, которая специально была заказана
для Прозорова; он уступил свою дорожную коляску, в которой должны были приехать Прозоров с дочерью и доктор.
Он видел два чудные глаза, которые смотрели на него таким понимающим, почти говорящим взглядом и смотрели только на него одного, потому что
все остальные люди
для этой пары глаз были только необходимым балластом.
Притом
все дамы были за Нину Леонтьевну и тоже изъявили желание вернуться к покинутым домашним очагам, причем даже не трудились подыскать мало-мальски подходящих предлогов
для такого коллективного протеста.
Конечно,
все отлично понимали, зачем Евгений Константиныч сделал этот второй визит — уж, конечно, не
для самой Раисы Павловны, а
для Луши.
Платон Васильич вечно был занят своей фабрикой и машинами и только о них и мог постоянно думать, —
все остальное
для него проходило точно в тумане, а особенно таким туманом был покрыт приезд набоба.
— Да, ничего… скверная, — отвечал Прейн, стараясь попасть в тон Луши. — Скажите, пожалуйста, мне показалось давеча, что я встретил вас в обществе mademoiselle Эммы, вон в той аллее, направо, и мне показалось, что вы гуляли с ней под руку и разговаривали о чем-то очень тихо. Конечно, это не мое дело, но мне показалось немного подозрительно: и время такое раннее
для уединенных прогулок, и говорили вы тихо, и mademoiselle Эмма
все оглядывалась по сторонам…
— Нет, уж позвольте, Альфред Иосифович… Я всегда жила больше в области фантазии, а теперь в особенности. Благодаря Раисе Павловне я знаю слишком много
для моего возраста и поэтому не обманываю себя относительно будущего, а хочу только
все видеть,
все испытать,
все пережить, но в большом размере, а не на гроши и копейки. Разве стоит жить так, как живут
все другие?
— Яшка! — кричал Прозоров, размахивая руками. — Зачем ты меня обманываешь? Но ты напрасно являешься волком в овечьей шкуре…
Все, брат, потеряно
для тебя, то есть потеряно в данном случае. Ха-ха! Но ты, братику, не унывай, поелику
вся сия канитель есть только иллюзия! Мы, как дети, утешаемся карточными домиками, а природа нас хлоп да хлоп по носу.
В последнее время Братковский имел меньше времени
для свиданий с Аннинькой, потому что в качестве секретаря генерала должен был присутствовать на консультации, где вел журнал заседаний и докладывал протоколы генерала, а потом получил роль в новой пьесе, которую Сарматов ставил на домашней сцене. С секретарскими работами Аннинька мирилась; но чтобы ее «предмет» в качестве jeune premier [Первого любовника (фр.).] при
всех на сцене целовал Наташу Шестеркину, — это было выше ее сил.
После своего неудачного свидания с «добрым гением» набоб чувствовал себя очень скверно. Он никому не говорил ни слова, но каждую минуту боялся, что вот-вот эта сумасшедшая разболтает
всем о своем подвиге, и тогда
все пропало. Показаться смешным
для набоба было величайшим наказанием. Вот в это тяжелое время генерал и принялся расчищать почву
для Тетюева, явившись к набобу с своим объемистым докладом.
Прейн на этот раз не отложил дела в долгий ящик, а сейчас же пригласил генерала к себе
для необходимых совещаний. Прежде
всего ему нужно было уломать генерала, а Тетюев пусть себе едет в Петербург, — там видно будет, что с ним делать: дать ему ход или затереть на каком-нибудь другом месте.
— Мы отлично понимаем друг друга, и я предложил бы перевести Тетюева в Петербург на службу к Евгению Константинычу. Места, конечно,
все заняты, но можно создать
для него что-нибудь новое… Ну, пусть будет юрисконсультом, тем более что Тетюев получил солидное юридическое образование.
— Отлично, очень хорошо… Но это
все еще в будущем, а теперь поговоримте о настоящем: у меня на первый раз есть
для вас маленькая дипломатическая миссия. Так, пустяки… Кстати, я говорил уже о вас генералу, и он согласен. Да… Так вот какое дело, Авдей Никитич… Собственно, это пустяки, но из пустяков складывается целая жизнь. Я буду с вами откровенен… Надеюсь, что вы не откажете мне?
— Да вы не смущайтесь, Авдей Никитич, — успокаивал Прейн. — В таких делах помните раз и навсегда, что женщины всегда и везде женщины:
для них своя собственная логика и свои законы… Другими словами: из них можно
все сделать, только умеючи.
— Э, пустяки! Я вас научу, батенька… Вы будировали против Раисы Павловны много лет. Да? И
всю эту поездку устроили тоже сюрпризом
для нее… так? Потом с Ниной Леонтьевной работали
все лето против Раисы Павловны… так? А теперь вам нужно сделать следующее: отправляйтесь сегодня же с визитом к Раисе Павловне и держите себя так, как будто ничего особенного не случилось… Ведь этакие вещи приходится проделывать постоянно.
Это известие окончательно ошеломило Тетюева, точно он слушал какую-нибудь сказку: Раиса Павловна хлопотала за него, когда
все было
для него с отъездом Лаптева проиграно! Нет, это что-то совсем непонятное и хоть кого сведет с ума.
Ему на заводской работе в горе порохом выжгло глаза, и он сидит пятнадцатый год нищим на глазах у
всех, и кукарское заводоуправление пальца не разогнет
для него.