Неточные совпадения
— Ах, какая
ты недотрога!.. — с улыбкой проговорила Раиса Павловна. — Не нужно быть слишком застенчивой. Все хорошо в меру: и застенчивость, и дерзость, и даже глупость… Ну, сознайся,
ты рада,
что приедет к нам Лаптев?
Да?.. Ведь в семнадцать лет жить хочется, а в каком-нибудь Кукарском заводе
что могла
ты до сих пор видеть, — ровно ничего! Мне, старой бабе, и то иногда тошнехонько сделается, хоть сейчас же камень на шею
да в воду.
— Пока ничего не знаю, но с месяц, никак не более. Как раз пробудет, одним словом, столько,
что ты успеешь повеселиться до упаду, и, кто знает…
Да,
да!.. Говорю совершенно серьезно…
—
Да,
да… Все говорят об этом. Получено какое-то письмо. Я нарочно зашел к
тебе узнать,
что это такое?..
— Ах,
да… Виноват, я совсем не заметил
тебя, — рассеянно проговорил Платон Васильич. — Я что-то хуже и хуже вижу с каждым днем… А
ты выросла.
Да… Совсем уж взрослая барышня, невеста. А
что папа? Я его что-то давно не вижу у нас?
— А
что, Лукреция, Яшка Кормилицын все еще ухаживает за
тобой? Ах, бисов сын! Ну,
да ничего, дело житейское, а он парень хороший — как раз под дамское седло годится. А все-таки враг горами качает...
— Ну,
чего ты статуем-то торчишь передо мною? Вон и кучер, глядя на
тебя, тоже вытаращил глаза. Откладывайте лошадку
да к столбу и привяжите. Пусть выстоится!
—
Что же, я ограбил кого? украл? — спрашивал он самого себя и нигде не находил обвиняющих ответов. — Если бы украсть — разве я стал бы руки марать о такие пустяки?.. Уж украсть так украсть, а то… Ах
ты, господи, господи!.. Потом
да кровью все наживал, а теперь вот под грозу попал.
— Тогда хлопотала, а теперь оставит Яшеньку с носом и только, — засмеялась m-lle Эмма. — Не дорого дано…
Да я на месте Луши ни за
что не пошла бы за эту деревянную лестницу… Очень приятно!.. А
ты слышала, какой подарок сделал доктор Луше, когда она изъявила желание выйти за него замуж?
— Ну, хорошо, допустим,
что не относится. А я
тебе прямо скажу,
что вся твоя система выеденного яйца не стоит.
Да… И замечательное дело: по душе
ты не злой человек, а рассуждаешь, как людоед.
— Так, змий-искуситель, так! язык мой — враг мой. Постой,
что я
тебе скажу… Ах,
да… три кадрили…
«
Да, я знаю,
что ты меня хочешь выгоднее продать, — думала, в свою очередь, Луша, — только еще пока не знаешь, кому: Евгению Константинычу или Прейну…»
—
Да, все это так… я не сомневаюсь. Но
чем ты мне заплатишь вот за эту гнилую жизнь, какой я жила в этой яме до сих пор? Меня всегда будут мучить эти позорнейшие воспоминания о пережитых унижениях и нашей бедности. Ах, если бы
ты только мог приблизительно представить себе,
что я чувствую! Ничего нет и не может быть хуже бедности, которая сама есть величайший порок и источник всех других пороков. И этой бедностью я обязана была Раисе Павловне! Пусть же она хоть раз в жизни испытает прелести нищеты!
— Главное, Луша… — глухо ответила Раиса Павловна, опуская глаза, — главное, никогда не повторяй той ошибки, которая погубила меня и твоего отца… Нас трудно судить,
да и невозможно. Имей в виду этот пример, Луша… всегда имей, потому
что женщину губит один такой шаг, губит для самой себя. Беги, как огня, тех людей, то есть мужчин, которые
тебе нравятся только как мужчины.
—
Ты меня гонишь? Ах,
да, ведь не
ты одна — все меня гонят… Но
ты забываешь только одно,
что я
тебе желаю добра и даже забываю,
что ты ненавидишь меня.
— Ну, Яшенька, как видишь, я совсем здорова:
чем ушибся — тем и лечись…
Чего тебе: чаю или кофе? Эй, Афанасья, кофе доктору,
да покрепче, чтобы привести его в чувство… Ха-ха!..
— А… это
ты, Иуда! — бормотал Прозоров, выделывая вензеля ногами. — Знаешь,
что я
тебе скажу: я
тебя люблю…
да, люблю за чистоту типа, как самородок подлости. Ха-ха!
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
И вот ввели в семью чужую… //
Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! //
Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с
тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж?
ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «
Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.