Неточные совпадения
Весна, бесспорно,
самое лучшее и
самое поэтическое время года, о чем писано и переписано поэтами всех стран и народов; но едва ли где-нибудь весна
так хороша, как на далеком, глухом севере, где она является поразительным контрастом сравнительно с суровой зимой.
Русая бородка и большие усы носили следы
самого бесцеремонного обхождения: Осип Иваныч, когда начинал сердиться, немилосердно ерошил свою бороду и грыз усы, а
так как сердиться ему решительно ничего не стоило, то бороде и усам доставалось порядком.
Заводские мастеровые отличаются от каменских своими запеченными в огненной работе лицами, изможденным видом и тем особенным, неуловимым шиком, с каким умеет держать себя только настоящая заводская косточка. И чекмень на нем не
так сидит, и шляпа сдвинута на ухо, и ходит черт-чертом. Впрочем, на сплав идут с заводов только
самые оголтелые мастеровые, которым больше деваться некуда, а главное — нечем платить подати.
— Я вот вам, подлецам,
такого запрягальника пропишу, что до будущего сплава будете меня помнить! — горячился Осип Иваныч, начиная жестикулировать
самым решительным образом. — «Сумлеваюсь, как бы артель не выворотилась»!.. Мошенники!.. Ты первый зажигатель и бунтовщик… понимаешь? Сейчас позову казаков, руки к лопаткам и всю шкуру выворочу наизнанку…
Глядя на бесцветную вытянутую фигуру Семена Семеныча,
так и казалось, что она одна,
сама по себе, не имела решительно никакого значения и получала его только в присутствии Егора Фомича, являясь его естественным продолжением, как хвост у собаки или как в грамматике прямое дополнение при сказуемом.
Управитель-плантатор выразил сомнение относительно
такой смелой пропорции, но «
сам» не смутился возражением и заговорил еще мягче и душевнее...
— Гм… жаль! Но приходится помириться, как мы миримся с капризами всех хорошеньких женщин. Наша Чусовая
самая капризная из красавиц… Не
так ли, господа?
Чувствуешь, как
сам оживаешь вместе с природой и как в душе накопляется что-то
такое хорошее, бодрое, счастливое.
Ведь
сам не верит ни Егору Фомичу, ни его двадцати процентам, а все-таки идет в ловушку…
— Нет, в
самом деле
таких белых ночей не много выпадает на нашу долю.
— Он
так это, ваше благородие… не от ума городит, — объяснял старик. — Ишь втемяшилось ему беспременно купить сапоги, как привалим в Пермь, вот он и поминает их… И что, подумаешь, далось человеку! Какие уж тут сапоги… Как на сплав-то шли, он и спал и видел эти
самые сапоги и теперь все их поминает. Не нашивал парень сапогов-то отродясь,
так оно любопытно ему было…
Сапоги для мужика —
самый соблазнительный предмет, как это уже было замечено многими наблюдателями. Никакая другая часть мужицкого костюма не пользуется
такой симпатией, как именно сапоги. Происходит ли эта необъяснимая симпатия оттого, что сапоги являются роскошью для всероссийского лапотника, или это наша исключительно национальная особенность — трудно сказать.
— Сначала я и
сам то же подумал, но дело в том, что
такое опьянение происходит и от хлеба. Ест-ест, пока замертво не свалится, потом отдышится и опять ест. Страшно на них смотреть. Не хотите ли полюбопытствовать?
Такие крупные задачи, пожалуй, были не под силу и
самой Москве, не то что частным предпринимателям.
Самые заурядные явления, повторяющиеся периодически, не поддаются наблюдению и каждый раз создают новые подробности, какие в
таком рискованном деле, как сплав барок, имеют решающее значение.
Но и здесь примениться к Чусовой очень трудно, может выйти даже
так, что при малых снегах река
сама не в состоянии взломать лед, и главный запас весенней воды, при помощи которого сплавляются караваны, уйдет подо льдом.
А
так как вода в каждом заводском пруде составляет живую двигающую силу, капитал, то
такой выпуск из Ревдинского пруда обставлен множеством недоразумений и препятствий,
самое главное из которых заключается в том, что судоотправители не могут никак прийти к соглашению, чтобы действовать заодно.
При каждой казенке, то есть барке, на которой плывет караванный, полагается десятка два
самых отборных бурлаков, которые помогают снимать обмелевшие барки, служат вестовыми и
так далее.
Хладнокровие, выдержка, смелость —
самые необходимые качества для сплавщика: бывают
такие случаи, что сплавщики, обладающие всеми необходимыми качествами, добровольно отказываются от своего ремесла, потому что в критические моменты у них «не хватает духу», то есть они теряются в случае опасности.
Понятно, что тип чусовского сплавщика вырабатывался в течение многих поколений, путем
самой упорной борьбы с бешеной горной рекой, причем ремесло сплавщика переходило вместе с кровью от отца к сыну. Обыкновенно выучка начинается с детства,
так что будущий сплавщик органически срастается со всеми подробностями тех опасностей, с какими ему придется впоследствии бороться.
Таким образом, бурная река, барка и сплавщик являются только отдельными моментами одного живого целого, одной комбинации.
Потаскать в течение дня из магазина на барку трехпудовые тюки меди — работа
самая тяжелая, и у непривычного человека после двух-трех часов
такой работы отнимается поясница и спина теряет способность разгибаться.
Постройка
такой барки носит
самый первобытный характер.
Самый трагический момент
такой спишки наступает тогда, когда барку где-нибудь «заест», то есть встретится какое-нибудь препятствие для дальнейшего движения.
— Порша-то? — проговорил сплавщик, не глядя на берег. — Нет, мы с Поршей завсегды вместе на барке ходим… А это у него уж карахтер
такой несообразный: все быргает. Вот ужо уходится маненько,
так сам придет на барку.
Если разобрать,
так нигде нет
такой массы
самых тонких приличий и известных требований такта, как в крестьянской среде.
— По закону-то оно точно что не дозволено… — ухмыляясь, отвечает Савоська. — Да уж оно
так выходит, что на каждую барку беспременно эти
самые бабенки попадут… И кто их знает, как они залезут. Отваливает барка, нарочно поглядишь — все мужики стоят, а как отвалила — бабы и объявятся, вроде как тараканы из щелей.
Роль
таких женщин
самая незавидная, и они попадают на барки вместе со своими любовниками или просто оттого, что некуда больше деваться.
Если возьмем поперечный разрез реки, получится
такая картина:
самое сильное движение занимает середину реки, что на поверхности обозначается рубцом водяной струи; около берегов и на дне вода вследствие трения движется значительно медленнее.
Такое вознаграждение работы сплавщика просто нищенское, если принять во внимание, как оплачивается всякий другой профессиональный труд, и в особенности то, что
самый лучший сплавщик в течение года один раз сплывет весной да другой, может быть, летом, то есть заработает в год рублей полтораста.
Представьте же себе размеры той страшной силы, которая прорыла
такие коридоры в
самом сердце гор!
Такая молитва еще увеличивает торжественность критического момента, но она является
самым естественным проявлением того напряженного состояния духа, который переживает невольно каждый.
—
Так… Страсть вымолвить. Да еще лес-то какой идет на барку —
самый кондовый, первый сорт! Ну, теперь и скучают по пристаням-то об лесе. Больно скучают, особливо на Утке. Да и по другим пристаням начинают сумлеваться насчет лесу.
— Да
так… Когда идешь со сплаву домой, засветло стараешься пройти эту
самую Пермякову.
— За Кыном по-настоящему следовало бы схватиться, — объяснял Савоська. — Да видишь, под
самым Кыном перебор сумлительный… Он бы и ничего, перебор-от, да, вишь, кыновляне караван грузят в реке, ну, либо на караван барку снесет, либо на перебор, только держись за грядки. Одинова там барку вверх дном выворотило. Силища несосветимая у этой воды! Другой сплавщик не боится перебора,
так опять прямо в кыновский караван врежется: и свою барку загубит, и кыновским достанется.
—
Самая собачья наша должность, — хрипел он, дымя папироской. — Хуже каторги… А привычка — что поделаете! Ждешь не дождешься этой
самой каторги.
Так ведь, Савоська?
Исачка и Кравченко, конечно, были вместе и упражнялись около огонька в орлянку; какой-то отставной солдат, свернувшись клубочком на сырой земле, выкрикивал сиповатым баском: «Орел! Орешка!..» Можно было подумать, что горло у службы заросло
такой же шершавой щетиной, как обросло все лицо до
самых глаз.
— Да
так: из глаз уйдет, все равно как потемки напустит… Тоже вот разными голосами умел говорить,
сам в одном месте, а закричит в другом. Бросятся туда — а Рассказова и след простыл.
Таких дураков не нашлось, и Осип Иваныч победоносно отступил, пообещав отдуть лычагами [Лычага — веревка, свитая из лыка.] каждого, кто будет бунтовать. Крестьянская толпа упорно молчала. Слышно было, как ноги в лаптях топтались на месте; корявые руки
сами собой лезли в затылок, где засела, как у крыловского журавля, одна неотступная мужицкая думушка. Гроза еще только собиралась.
— Под Высоким-Камнем, сказывают, шесть барок убивших, — рассказывал один мастеровой в розовой ситцевой рубашке. — Да под Печкой две… Страсть господня! У нас под Кыном две коломенки затонули тоже.
Так и поворачивает эта
самая вода!
При ярком солнечном свете, заливавшем берега струившейся волной,
самые опасности не были
так страшны, как в ненастье.
Впечатление от второго «упокойника» не было
так сильно, как от первого. Бурлаки отнеслись к нему совершенно пассивно, как к
самому заурядному делу. Да оно и понятно: теперь на барке исключительно работали пристанские и заводские бурлаки, которые насмотрелись на своем веку на всяких «упокойников».
Перед
самым Кумышом мы набежали еще на две убитых барки. Картина была та же, что и раньше: от барки выставлялась только крыша, на берегу собрались кучками бурлаки, лежало несколько «упокойников» и
так далее.
Именно в
таких боевых местах начинает казаться, как при всяком быстром движении, что не
сам движешься, а все кругом летит мимо тебя с увеличивающейся, захватывающей дух скоростью.
Рыжий сплавщик обиделся, что его назвали «баганой», и ответил в том же тоне,
так что наш Порша даже завизжал от злости, точно его облили серной кислотой. Посыпалась горохом терпкая мужицкая ругань, в которой бурлаки обеих барок приняли
самое живое участие.
На огрудки садятся и
самые опытные сплавщики, потому что эти мели часто появляются на
таких местах, где раньше проход для барки был совершенно свободен.
У этого субъекта совсем не было шеи, и хитрая ярославская голова приросла прямо к плечам; но, несмотря на
такой органический недостаток, ярославец обладал замечательной подвижностью, как ученая собака, смотрел прямо в глаза и к каждому слову прибавлял
самое деликатное с.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен
сам собой.
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь и злость. //
Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И
сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Ужель та
самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была //
Так равнодушна,
так смела?
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и, наконец, бестолковьем
самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в последнем вкусе и убившего на эту уборку все состояние свое до последней копейки,
так что уж не на что было есть.
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он
сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать
самую душу науки,
так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда
сам, чем он должен заняться преимущественнее.