Неточные совпадения
Сапоги для мужика — самый соблазнительный предмет,
как это уже было замечено многими наблюдателями. Никакая другая часть мужицкого костюма не пользуется такой симпатией,
как именно сапоги. Происходит ли эта необъяснимая симпатия оттого, что сапоги являются роскошью для всероссийского лапотника, или это наша исключительно национальная особенность — трудно
сказать.
Сначала
скажем,
как устроена чусовская барка, чтобы впоследствии было вполне ясно,
какие препятствия она преодолевает во время сплава,
какие опасности ей грозят и
какие задачи решаются на каждом шагу при ее плавании.
— Да
как тебе
сказать:
какая барка,
какая вода. Приноравливаешься к воде больше. Ну, тыщев двенадцать пудов грузим, а то и все пятнадцать.
— Савоська обнаковенно пирует, — говорил рыжий пристанский мужик в кожаных вачегах, — а ты его погляди, когда он в работе… Супротив него, кажись, ни единому сплавщику не сплыть; чистенько плавает. И народ не томит напрасной работой, а ежели слово
сказал — шабаш,
как ножом отрезал. Под бойцами ни единой барки не убил… Другой и хороший сплавщик, а
как к бойцу барка подходит — в ем уж духу и не стало.
Как петух, кричит-кричит, руками махает, а, глядишь, барка блина и съела о боец.
— У нас Савостьян Максимыч — орелко, одно слово! — переговаривались между собой бурлаки. —
Сказал слово,
как отрубил… Уж супротив него никакому сплавщику не сделать — верно!.. У него глаз вострой.
— И пусть уходит, черт с ней! Второй вал выпустят из Ревды. Не один наш караван омелеет, а на людях и смерть красна. Да, я не успел вам
сказать: об нашу убитую барку другая убилась… Понимаете,
как на пасхе яйцами ребятишки бьются: чик — и готово!.. А я разве бог? Ну
скажите ради бога, что я могу поделать?..
Бойцы под Кумышом,
как мы уже
сказали выше, составляют последнюю каменистую преграду течению Чусовой; дальше она течет в холмистых берегах и разливается все шире и шире.
Скажи мне одно, Савося, нет ли у тебя на душе
какого греха?»
Как она это самое слово промолвила, у меня точно что оборвалось: Федька-то мне тогда и вспал на ум…
— Ходил я к одному старцу, советовался с ним… — глухо заговорил Савоська. —
Как, значит, моему горю пособить. Древний этот старец, пожелтел даже весь от старости… Он мне и
сказал слово: «Потуда тебя Федька будет мучить, покуда ты наказание не примешь… Ступай, говорит, в суд и объявись: отбудешь свою казнь и совесть найдешь». Я так и думал сделать, да боюсь одного: суды боле милостивы стали — пожалуй, без наказания меня совсем оставят… Куда я тогда денусь?
— Впрочем, — продолжал он, — что было, то было; прошлого не воротишь, да и наконец… все к лучшему в здешнем мире,
как сказал, кажется, Волтер, — прибавил он поспешно.
— Я к тому, что крестьянство, от скудости своей, бунтует, за это его розгами порют, стреляют, в тюрьмы гонят. На это — смелость есть. А выселить лишок в Сибирь али в Азию — не хватает смелости! Вот это — нельзя понять! Как так? Бить не жалко, а переселить — не решаются? Тут, на мой мужицкий разум, политика шалит. Балует политика-то.
Как скажете?
А
как сказала я про больную племянницу, так он, веришь ли, так взглянул на меня, как бы ножом насквозь; однако не выдал, спасибо ему и за то.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то
сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, //
Скажите: вашею душой //
Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Сначала все к нему езжали; // Но так
как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не
скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, //
Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, //
Как я с Онегиным моим.
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, //
Как вы да я,
как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И да и нет.